Аня почувствовала, как сильные руки, не дожидаясь её согласия, подхватили её и плавно поставили на ноги. Одна из рук нагло коснулась её груди, но девушка этого даже не заметила.
– Я отведу вас домой, – предложил он тоном вежливым, но показывающим, что спорить бесполезно.
Впрочем, она и не могла спорить. Опираясь на его сильную и твердую руку, возможно, ту самую, которая десять минут назад рассекла её лучшей подруге лицо и поставила тот большущий синяк, Аня добрела до дома. И только тут она воспрянула духом и почувствовала в себе силы к борьбе – у входа стоял Генрих Штерн, помощник её отца. Это означало только одно – отец тоже вернулся и, наконец, у неё появилась реальная возможность исправить ситуацию.
Оттолкнув контрразведчика, Аня собрала все силы и побежала навстречу Штерну.
– Генрих, как же я рада тебя видеть! – воскликнула она. – Где отец? Он мне срочно нужен!
Но радость её была очень, очень недолгой.
– Приведите себя в порядок, Анна Игоревна, – холодно ответил Штерн. – Я прилетел, чтобы забрать вас к нему. У вас десять минут. И не заставляйте меня ждать – на этот случай у меня самые жесткие указания.
Потом Аня не раз, сгорая от стыда, с содроганием вспоминала всё, что было дальше. И то, как она потеряла способность стоять и её буквально занесли в дом, и то, как она отказалась выполнять приказ Штерна и вместо того, чтобы переодеться и умыться, бессильно повалилась на пол в своей комнате и зарыдала. Вскоре появился Штерн и, отпустив контрразведчика, сам взялся умывать Аню. Она помнила как его руки прикасались к её лицу, как он снимал с неё грязную одежду, а когда она проигнорировала его приказ одеваться – как сам её одевал, как касался её груди, живота, бедер… Тогда ей было всё равно, но сейчас, вспоминая те моменты, каждая клетка тела, к которой дотрагивался этот сукин сын, жгла её, словно огнем.
А потом был долгий полёт к отцу и разговор, который она не забудет никогда. Разговор, который, как она поймёт позже, разрушил её жизнь до самого основания.
Владов стоял в каком-то пыльном, совершенно недостойном его кабинете. У стены, на древнем диване, ободранном и потому обшитом латками, сидела Аня и умоляла отца помочь её друзьям. Штерн, скрестив руки на груди, бедрами упёрся в письменный стол и в разговоре не участвовал, лишь изредка бросая на Аню долгие взгляды. Владов был зол. Очень. Но скрывал это.
– Я не могу им помочь, – холодно отвечал он.
– Как это не можешь? Ты же главный! Ты можешь всё.
– Есть вещи, которые даже мне не под силу, – отрезал он. – То, что они сделали, не может остаться безнаказанным. В назидание всем остальным.
– Но Таня – она-то в чём виновата, отец? Помоги хотя бы ей, – рыдая, умоляла Аня.
– Не могу. Мы не знаем, что он рассказал ей, не знаем, кому это рассказала или расскажет она, поэтому вынуждены перестраховаться.
– Отец, прошу тебя, – Аня сползла с дивана и упала на колени перед ним, – она – моя лучшая подруга, она мне, как сестра. Ты же знаешь её уже много лет. Пожалуйста.
– Подруга? Сестра? – холод в голосе Владова сменился сталью. – Тогда зачем ты подставила их? Зачем толкнула Ткаченко на это? Он был отличным парнем – толковый, умный, внимательный, один из моих лучших сотрудников. Зачем ты сделала это с ними? А? Для чего ты это сделала?
Его слова шокировали Аню. Она молчала, не имея сил открыть рот, не зная, что сказать. Родной отец, тот, что обещал всячески её оберегать и защищать, сейчас был против неё, выбивал из неё дух каждым словом, уничтожал её. Откуда он так быстро всё узнал? Или, может, он знал с самого начала?
– Ты довольна? Узнала, что такое «Рассвет»? Всё выяснила, что хотела? А теперь скажи мне, для чего? Или, может, для кого?
Но Аня не могла ничего ему сказать. Она просто рыдала взахлёб, лёжа на грязном полу у его ног. Видя, что ничего не добьётся, Владов перестал давить на неё. Основной разговор – серьезный, жесткий, такой, что выбьет из неё и спесь, и дурь, он проведёт позже, когда она придёт в себя.
И разговор этот состоялся. В результате Аня попала чуть ли не в ад. Теперь ей было запрещено заводить дружбу с кем бы то ни было из офицеров гильдии, их женами, дочерьми или другими членами семей; запрещено разглашать любую информацию о «Рассвете», которой она владела, а в случае, если она не удержит язык за зубами – отец пообещал создать ей условия, фактически ничем не отличающиеся от тюремных. Также она стала постоянной спутницей отца во всех его поездках, чтобы всегда быть при нём и не иметь возможности ничего проворачивать за его спиной.
– Да, я занимаю высокий пост, – сказал он, заканчивая разговор. – Но это налагает на меня определённую ответственность и обязанности, исполнение которых ведёт к благополучию множества людей, состоящих в нашей организации. И я никому, даже собственной дочери, не позволю угрожать этому благополучию. Помни об этом.
