Он делает шаг ко мне и берёт меня за второй локоть, поворачивая к себе лицом. Потеряв дар речи, я кладу обе руки ему на грудь, чтобы успокоить себя. Он поднимает мой подбородок вверх, опускает свою голову вниз и целует меня через вуаль. Жар его кожи достигает моей. Вуаль прижимается к моим губам, и я чувствую соль моего пота. Трение вызывает мурашки по всему телу, вплоть до пальцев ног.
— Я люблю тебя, — говорит он и несколько раз целует меня в шею, прежде чем глубоко вздыхает и отстраняется.
— Я бы с удовольствием продолжил, но пока ты не наденешь свои мантии, нам придётся остановиться. Если бы я не думал, что Аквин всадит кинжал мне в спину… — он замолкает, его глаза сфокусированы на мне, будто он может смотреть на меня днями.
Моя кожа начинает гореть под его внимательным взглядом.
Я оцениваю свой укороченный топ для тренировок и льняные брюки. Я вспотела и определённо пахну не как дикий цветок. Я не вижу в этом ничего привлекательного.
— Я мог бы сказать, что ты миниатюрная в своих мантиях, но, чёрт возьми, — стонет он. — Давай поговорим о чём-то ещё.
Мои щёки горят от его почти страдальческих слов. Никто никогда не смотрел на меня так, как он прямо сейчас. Может быть, это обычай Гласиума. Мне и в голову не приходило беспокоиться о том, что он может подумать. Пробормотав что-то невнятное, я оставляю его, чтобы переодеться, всё время думая о нашем поцелуе.
ГЛАВА 07
Оландон говорит мне, что пошли слухи о продолжительности нахождения делегации Брум. Часто делегаты возвращаются домой вскоре после завершения их трёхмесячного тура по другому миру и достижения окончательных договоренностей. Знаю, что двор болтает, что причина во мне. Мы с Кедриком продолжаем избегать друг друга на публике, и сводим любые разговоры за трапезами к минимуму. Это никак не ослабляет толки, и я гадаю, может ли наше поведение производить обратный эффект.
Я продолжаю свои тренировки с Аквином, желая, чтобы Кедрик мог присоединиться ко мне, но мы оба не можем пропадать из виду в одно время. Это было бы слишком очевидно. Неудовлетворенные мысли о том, как всё могло бы быть, витают надо мной, как вечный дым. Если бы только он не произнёс тех слов.
В один день после посещения близнецов, Оландон попросил меня о присутствии в его комнате.
Его комната очень отличается от моей. Яркие ковры и скульптуры задрапированы и расставлены вокруг, устраняя ощущение пустоты. Он всё время спрашивает меня, почему я не украшаю свою комнату. Я всегда отвечаю, что мне больше нравится пустота. Я не говорила ему, что комната была просто комнатой для меня, не являлась моей комнатой, так же как и этот дворец не был моим домом. Деревня больше ощущалась домом, чем дворец когда-либо будет, пока правит моя мать. В детстве я проводила годы, мечтая о жизни в приюте, а не здесь.
— Ты не похожа на себя, — начинает говорить Оландон, кладя предметы, которые несёт, на стол.
Я не отвечаю. Как же прекрасно, что Солати избегают задавать прямые вопросы, так проще их игнорировать. Он хмурится и поворачивается ко мне.
— Это всё Принц, — говорит он.
Я пожимаю плечами. Я не хочу говорить о Кедрике своему младшему брату.
— Ты ставишь под угрозу доверие к тебе, как к будущей Татум, из-за мужчины, который исчезнет в следующие несколько недель.
Я чувствую, как прищуриваю глаза от его слов. Я скрещиваю руки, желая сдержать гнев внутри себя. Но брат не останавливается.
— Что случилось? Где твоя концентрация? Этот Брума лишил тебя всех амбиций. Осолису не нужна половина тебя, ему нужна ты, такая как была раньше. Я ждал, пока ты одумаешься, но уже довольно.
С Оландона довольно. И с меня тоже.
Мой голос практически может прорубить стену из Каура.
— Не думай, что ты знаешь, что происходит в моей голове, — говорю я. — Я потеряла концентрацию? — я подхожу и встаю нос к носу с ним. — Я всегда сконцентрирована.
Его глаза расширяются, он никогда не видел меня такой.
— Мои планы всегда на первом месте в моей голове. Весь день. Повторяясь снова и снова, как заклинание, чтобы я могла оставаться в здравом уме в этом ядовитом гнезде Теллио.
Моя вуаль раздувается от резкого дыхания.
— Лина, — начинает Оландон.
Я обрываю его раньше, чем он успевает продолжить. Он ничего не знает о том, что я чувствую.
— Когда прибыл Кедрик, я чувствовала что-то незнакомое во мне, заняло месяцы, чтобы распознать это чувство, — говорю я, а потом разворачиваюсь спиной к нему и направляюсь к двери.
Большая часть меня в ярости на него. В ярости, потому что он знает меня лучше, чем кто-либо другой, но в этот момент кажется, что он вообще меня не знает.
Другая часть меня хочет, чтобы он увидел то, что вижу я: как извращен двор и моя мать, и что Брумы не являются неполноценными — они просто другие.
— Можешь оставить свои суждения о моём поведении при себе, брат. У меня останутся воспоминания о том, каково это, быть счастливой и любимой кем-то, чтобы пронести их через всю мою жизнь.
