Здесь, например, мы с нашим шефом впервые напились до усрачки. Знакомились мы с ним так. Помню, как он доставал из-под пальто бутылку портвейна, самым честным, само собой, образом спизженую из нашего бара. Тогда он разводился со своей женой. Вообще-то, шеф наш был алкоголиком. Есть, правда, одна оговорка – это жена его довела. В один прекрасный и чудесный день шеф вернулся с работы к себе домой, только жены и ребенка там не было. Ребенок был у мамы его жены, только где сама жена – неизвестно. Вернулась она на следующее утро в сопли пьяная и потасканая. Она проспалась, а после они кричали друг на друга. Шеф просто хотел понять, почему не предупредила, мол, хочешь развлечься – так и скажи! Однако, она просто крикнула, что презирает его и любви давно уже нет. А шеф любил. Любил сильно, между прочим. Потому, когда через неделю или две, просто ушел спать в другую комнату, когда она сказала во время ужина, что спит с любовником. Шеф надеялся, что образумится она, вернется. Но – хуй там. Так они прожили вместе чуть больше года. Потом она просто ушла и забрала с собой сына. Через неделю она позвонила – просила развод. С тех пор и ебет она ему голову: то с сыном общаться запретит, то помощи с деньгами просит, то просто орет в трубку на нашего шефа – а он терпит. Любит, сука, её. В общем – печальная судьба у человека. Человека этого звали Женя, но я называл его – Старый.
Сегодня пятница – посадка полная, клиенты будут пить и веселиться всеми доступными им способами. Собственно, значит это только следующее – главное выжить в потоке пафосных орущих снобов, в костюмах, что дороже обеих моих почек. Да поможет мне Вселенная пережить этот день…
Итак, вхожу в дверь, тяжело поддающуюся моим силам. Сходу в меня вцепился взглядом шеф – сейчас он выглядит как висячая свиная туша, холодная и безжизненная – который вчера явно перебрал и, скорее всего, дома у себя так и не появился.
– Доброе – говорю ему – ты живой вообще?
– Если бы доброе… Есть спасение? – это значило, что Старый хочет похмелиться.
– У меня есть в шкафчике от похмелья – жестом указываю дальше по коридору.
– Сильно выручишь, спасибо. – мерцание боли в голове соединилось с радостью от скорого выздоровления, и проказник-Старый, кое-как, пошел в сторону раздевалки.
– Должен будешь – отвечаю ему вслед.
Переместились в раздевалку. Маленькое помещение слева от входной двери для персонала, в десяти-пятнадцати метрах от неё. Пятьдесят два шкафчика стояли несколькими рядами и выразительно смотрели друг на друга. Открываю свой шкафчик ключом, пока Старый нетерпеливо трет свою руку. Передаю таблетки Старому и достаю рабочие вещи. Я переодеваюсь в черный костюм. Старый залпом пьёт три таблетки и тупыми глазами уставился куда-то сквозь меня. Молчим.
Слышим, как открывается дверь. В раздевалке появляются ещё двое. Этих звали Сашей и Настей. Две вечные подруги-лесбиянки, с ярым, истинно-верующим оскалом отрицавшие свою ориентацию. Они были официантками. Самые обычные девочки, кроме редкой красоты и невыразимо независимого характера, почему-то стеснявшиеся своих наклонностей. Все мы знали, что они ебутся, а они отрицают это, несмотря даже на то, что многократно их находили, ласкавших друг друга в тёмных углах на любых тусовках, пьянках, и даже на работе.
– Салют ножничкам! – ободрился моментально Старый.
– Привет-привет – единым голосом защебетали две щели двадцати шести лет от роду, правда, тут же, поняв, что именно шеф сказал, изменились в лице: с по-утреннему радостного, готового покорять вселенную, к уставшему и брезгливому.
– Доброе… сегодня у вас будет пятый зал – вклиниваюсь в их обмен любезностями.
– Опять? – недовольно кривит лицо Саша – Мы же работали на нем в прошлую субботу. Почему опять мы?
– А что не так? – спрашиваю, хотя сам не собираюсь их слушать совершенно. Они что-то говорили. Иногда вместе, хором. Я поглядывал на Старого и пытался понять, будет ли он в состоянии сегодня работать вообще? Обычно, когда он безбожно напивался – то на следующие сутки как бы уходит из нашей общей реальности в иную, свою собственную вселенную, которая, безусловно, под стать его бледному упитанному лицу и возмутительно маленькому носу. Я полагаю, что тот его мир наполнен был лучшей версией своей бывшей жены, временем вместе с любимым сыном, океаном любимого портвейна безобразно-красного цвета и лучшими говяжьими щечками, которые вообще когда-либо существовали. Я ненавижу говяжьи щеки. А вот портвейн – дело другое. Боже, сколько же раз я с ним напивался в самые сопли!? Лучше даже не считать. Однако, об этом я точно не жалею. Женя-Старый – наверное – один из самых приятных людей, которые здесь когда-либо работали. Хочу, чтобы у него все было хорошо, или хотя бы не так плохо, как у всех прочих.
