Все было съедено и допито, но никто не расходился. Лагерь стал их домом, таким обжитым, таким родным. И только вместе им было хорошо.
— Можно еще картошки испечь, — сказала Ритка. — Ведь картошка осталась.
— Молчать, жрица!
Смущенно подошли и вдали от костра расселись прощенные деревенские.
Большой закапывал в золу картошку.
Граф Зубов сидел молча, глядя на затухающий огонь, уронив между колен огромные свои руки. Ему услужливо поднесли гитару:
— «Кирпичики» спой!
Эту допотопную песню любили за эффектный конец, когда после паузы нужно было дружно крикнуть «Хрясь!» как можно громче. У Зубова это «Хрясь» получалось так, что лошади шарахались, и уши закладывало.
Света с Асей сидели, укрывшись необъятной болоньевой курткой, густо пропахшей дымом.
— Ну вот, — жалобно говорила Ася, — Только-только тепло становится, а я даже загореть не успела. Ну что за лето такое подлое! Вторая смена приедет — все тепло ей достанется.
— Не хнычь. У нас впереди еще август. Будем ходить на пляж.
— Ой, — встрепенулась Ася, — Ритка сейчас «Гостиницу» будет петь, а я еще не все слова записала.
Она побежала к палатке. У нее имелась тетрадь, куда она всю смену записывала пенсии. Ася мечтала научиться играть на гитаре, но с ее пухлыми слабыми пальчиками мало что получалось.
Костя неслышно подошел и сел рядом. И Света побоялась, что другие заметят, как у нее на лице неудержимо расцветает улыбка.
— А у тебя какое археологическое имя? — спросила она.
— Кистень.
И это было то имя, к которому он привык.
Света не думала, как она сама выглядит после этих недель. Лицо обветренное, щеки горят. Волосы здесь начали у нее виться.
Кистень закурил. Ася шуршала ручкой по бумаге.
…Звезды — старые знакомые — тихо плыли по небу, отмечая время.
Автобус они заняли сразу весь. До остановки их довез в кузове своего грузовика дядя Коля. Но это было в общем-то запрещено, против правил. Теперь им предстояло пересесть и ехать до Ульяновска в автобусе, как белым людям.
Кстати, эти белые люди их и поразили. Автобус был занят, но водитель разрешил войти еще нескольким женщинам. Парни освободили им места. На этих женщин все смотрели. Они были невообразимо чистыми и аккуратными. Блузки, юбки, каблучки… Разве такое бывает? Сами они чувствовали себя тарзанами, первобытными людьми. От женщин пахло духами. Это не укладывалось в голове.
Света и Ася сидели в самом конце автобуса. Кистень — у их ног, на ступеньках, где наглухо закрытая вторая дверь.
— Вот приеду домой, — блаженно говорила Ася, — Закроюсь на полдня в ванной. Вымою голову сначала одним шампунем, потом другим. «Не нужна мне с неба манна, мне бы ванна, ванна, ванна»…
А Свете больше всего хотелось назад. Она ощущала, что из жизни уходит то, что уже не повторится.
— Давайте обменяемся адресами — предложила она.
Ася чуть не подавилась пирожком с капустой, который купила на остановке.
— Сказать тебе, где я живу? — прокашлявшись, спросила она, — А может, ты мне скажешь?
Света покраснела густо, в цвет своей футболки. Тут до Аси наконец дошло.
— Я вам рюкзаки донесу, — сказал Кистень, — На вокзале это будет все — каждый сам станет до дому добираться.
Он ничего не сказал о себе, не открыл, где его дом, и Свете стало грустно до слез.
— Не хочу я домой, — сказала она, — Приеду, буду у Динки на вторую смену проситься.
— Может быть, второй раз все будет не так. Совсем не так. Лучше, если ты запомнишь, как было хорошо.
Кистень, конечно, был прав. Совершенно прав.
— А ты много по археологичкам ездил?
— Еще со школы. У меня мать… с Галиной Ивановной дружила. Меня и брали на все лето. Как в лагерь.
Ему и теперь предстояло ехать — на август. Деньги были нужны позарез, но он этого не сказал. Чтобы развлечь их, начал рассказывать, как вначале тоже боялся копать могилы, особенно детские. А ему все время их поручали — давай, мол, раскапывай своих ровесников.
— Только там не так, как здесь было. Там ямка такая, как овальное блюдо, и лежит в ней скелетик, на боку, ножки согнуты, рядом плошка с зерном…
Света смотрела на него и открытым, искренним, ждущим был ее взгляд. Ничего не было в нем тайного, такого, что не мог бы прочесть он.
Вот и сейчас он увидел, как в ответ на внутренне молчание, на пустяки, слетавшие с его губ, взгляд ее начал гаснуть, и лицо пыталось стать холодным, замкнутым. И губы слегка задрожали.
Он узнает, где ее дом. Но и все. Потому что, если сказать ей, откуда он только что освободился… И у него еще не было своего дома. Этот дом еще предстояло найти. Он коснулся ее запыленной старенькой кроссовки: — Подошва еле держится. Осторожнее иди.
Она только кивнула. Вокруг был уже город. И неуклонно, неотвратимо близился конец. Вокзал.
Это было — черт знает что. Это ни в какие ворота не лезло.
