Он не стал продолжать, но Захал усмехнулся, заметив как потеплел голос друга лишь при упоминании имени Арины. Но говорить ничего не стал. Зачем говорить, когда и так все понятно. Артур заметил его улыбку и не стал отводить глаза, а лишь как-то неопределенно хмыкнул:
– У Арины на самом деле в семье все не ладно, так что я не разрушаю ничего из того, что уже не было бы разрушено и без меня до основания.
– Так я и не думал ничего в таком роде.
– Ладно. Арина считает, что все мои проблемы из-за этого чувства вины. Синдром выжившего, как она говорит.
– Может, в этом и есть зерно правды. Мы вчера с Ингой тоже полночи об этом говорили. Инга думает, что если бы мы тогда проговорили свое горе, отгоревали по-настоящему, то может и не скитался бы я по тайге три года. Сколько нам тогда было? Семь? Восемь?
– Я лыжами во втором классе занялся, значит семь. Родители тоже не знали, как себя вести. Они, наверняка, представляли, что на месте Валика мог быть любой из нас, и сами проживали страшные мгновения, способные искорежить любую психику. И никто не подумал о том, что на самом деле скрывается за нашим молчанием. Мы же стали вести себя, словно этого ничего не было. Словно просто в один прекрасный день Валик больше не мог выходить и играть с нами, а так как бегать по лесам вдвоем не так весело, мы занялись рыбалкой.
– Я как-то попытался с мамой начать разговор, но она так расплакалась, что отец ее еле успокоил. Родители тоже боялись и несли свой страх и чувство вины за то, что на месте погибшего не оказались мы. Я тогда тоже очень изменился, стал как-то больше на учебе акцентировать внимание. Закончил школу, потом поступил в медицинский, пошла работа. А потом попал в свою историю, которая и привела меня на Байкал. Врагу не пожелаешь, но сейчас понимаю, что неспроста это все со мной случилось. Я словно сам себя наказывал за то, что живу, а он нет.
– А я начал все силы в спорт вкладывать, тренировался до потери пульса. Стал лучшим среди юниоров, потом чемпионаты, победы… И каждый раз я словно извинялся за то, что другие не выиграли, им не с чем домой возвращаться, а у меня – медаль. Всегда чувствовал себя недостойным таких побед.
– Мы оба тем летом изменились.
– Но никто не связал эти изменения в нас с тем, что случилось летом.
– Война продолжает собирать свои жертвы. Сколько лет прошло с ее окончания, а земля по-прежнему хранит страшные артефакты.
– Валик такой жизнерадостный был всегда и самый отчаянный из нас. У него такая радость была на лице, когда он достал из земли старый снаряд.
– И гордость за то, что именно он из нас троих его обнаружил и сумел вытащить.
– Валик, Валик… Я же даже сказать тогда ничего не успел. Он закричал, что у него снаряд и сейчас он покажет этим гадам… и вдруг упал и …
– Сколько раз мы так кричали, сооружая себе снаряды из подручных средств и представляя себя бойцами, сражающимися с врагом на месте реальных боев.
– А Валик нашел настоящий. И не донес до землянки, споткнулся о торчащий из земли корень и упал вместе со снарядом.
– И я ведь совсем не помню, что было дальше. Как белый лист… Помню только крики, как прибежал слесарь из колхозных гаражей и все за голову хватался и тоже кричал. Какие-то люди… А мы с тобой просто сидели молча и смотрели как Валика уносят.
– У нас шок был, а никто не понял этого тогда. Сейчас, если такое случается, с детьми психологи работают, да и со взрослыми тоже. А тогда решили, раз мы ни единой слезинки не выдавили, значит, и в порядке.
– Арина говорит, что самое опасное для тех, кто стал свидетелем такого, зависнуть в травме и не прожить ее. А наши родители и сами стали жертвами и не понимали, как помочь нам. Ты только представь, как они все бежали на крики и взрыв и не знали, кто из нас погиб.
– Мне было так стыдно, что мы не смогли ему помочь.
– И я просто возненавидел себя за то, что не смог спасти Валика. Чувствовал себя совершенно бесполезным. И каждый раз, когда начинал смеяться чьей-то шутке, тоже чувствовал себя виноватым, за то, что я могу смеяться и жить, словно ничего не случилось.
– Может, если бы Валику удалось выжить, я бы и не стал хирургом. Я так верил, что его спасут в больнице. Не знаю, повлияло ли это как-то на мое решение поступать в медицинский или нет, но сложилось так, как сложилось.
– А меня спорт просто спас. Я смог все свои эмоции выплеснуть в нем. И до сих пор спорт – это моя жизнь.
Артур достал переданный Ариной фотоснимок, и они с Захаром долго молча смотрели на счастливый момент из жизни трех друзей.
– Надо же, я даже вспомнил сейчас голос Валика. Высокий, детский совсем и всегда какой-то радостный, что ли. А вот лицо забыл совсем. Один раз только мелькнула мысль, что человек на Валика похож. Я почему-то, когда на Олимпиаду поехал выступать, увидел одного соперника, и в голове промелькнуло, что Валик мог бы примерно так выглядеть, если бы был сейчас жив.
– Он и правда был похож.
– Откуда знаешь?
