А потом был ужин. Ячневая каша с куском ржаного хлеба, а потом, вместо опостылевшего морковного, едва закрашенного чая, раненым выдали по целому стакану настоящего молока. Вкусного, топлёного, почти такого же, которым старшая сестра Катерина потчевала маленького Ванюшку в полузабытом детстве. Нет, старшую сестру он помнил хорошо. Даже слишком хорошо!
Ванька отвернулся к окну и, зажав в руке медальончик, начал вспоминать, но в памяти отчетливо всплыло лицо лейтенанта и, явственно послышался хриплый шепот:
– Вернёшься и отдашь его обратно!
«Я обязательно отдам!», – подумал парнишка и, улыбаясь чему-то, ведомому только ему, крепко и спокойно заснул.
И потянулись унылые и однообразные госпитальные будни, скрашиваемые только приходами Катерины, которая, едва выдавалась свободная минутка, прибегала к Ваньке и они говорили, говорили…
Девушка работала медсестрой в соседней палате, в которой лежали выздоравливавшие, поэтому приходила к парню по обыкновению перед отбоем, когда убавлялось колеблющееся пламя в нещадно чадивших керосиновых лампах, и раненые укладывались спать. Она и жила здесь же, в школе, только в другом крыле, в комнате отдыха для техничек, поэтому Ванька всегда с нетерпением ожидал наступления вечера. Катерина всегда несмело, стараясь не привлекать к себе внимания, входила в бывший класс, на стенах которого до сих пор висели портреты классиков, а на подоконнике стоял ободранный школьный глобус, торопливо, провожаемая одобрительно-завистливыми взглядами, проходила между рядами кроватей и несмело усаживалась на колченогую табуретку возле Ванькиной койки.
– Здравствуй, Ванюшка! – едва слышно выдыхала девушка. – Скучал? А я только освободилась, – она ласково и чуточку насмешливо смотрела на смущённого парня своими огромными голубыми глазами с густым веером длинных, пушистых ресниц.
– Чо мне скучать-то! – нарочито грубо ворчал Ванька, млея от её простых и нежных слов. – Да и некогда.
– Ну, ну, бука ты этакий! – Катерина доставала из кармана халатика бумажный сверток, в котором, Ванька знал это наверняка, завернут ломоть ржаного хлеба и тайком засовывала его под подушку.
– С обеда осталось, – оправдывалась девушка. – Честно!
А потом она неловко брала его за запястье, и они начинала болтать. Просто. Тепло и задушевно. Ванька частенько ловил себя на мысли, что никогда и ни с кем ему не было так хорошо и спокойно! Даже со старшей сестрой, единственным, родным человеком, которую отчетливо помнил парнишка.
Говорила в основном Катерина, которая, несмотря на свои семнадцать лет, успела закончить семилетку, побывать в Москве на ВДНХ и год отучиться в медицинском училище во Львове.
– Добре до войны жили, – низким, приглушенным голосом говорила она. – Усе робили в колхозе и усем всего хватало. Тятька – тот на тракторе с утра до ночи, а мама на ферме с коровами. Ну, а я – по хозяйству. Коровку держали, порося, курей…
При этих простых словах в Ванькином подсознании всплывали жёлтые, пищавшие комочки и он, слушая успокаивающий говор девушки, счастливо улыбался своим мыслям.
Расслабившись, Катя снимала с головы шапочку, вытаскивала многочисленные заколки и привычным движением перекидывала толстую, до пояса, косу через плечо на упругую грудь.
– Что смотришь? – вспыхивала девушка стыдливым румянцем. – Смотрит и молчит! Ладно, слухай далее, коли сказать нечего!
– В сороковом роки, – она прищуривала глаза, что-то высчитывая про себя, – точно, мне четырнадцать годов було, колы мене мамко с собой в Москву взяла, на ВДНХ. Её туда послали как лучшую доярку области. Вот! – хвастливо добавила она. – Мне Москва не понравилась! Шумят все, кричат, все бегут куда-то, спешат, а потом – машин больно много. То ли дело наш Станислав! Самый лучший и самый красивый город на земле! На выставке, мамке дали грамоту и медаль, а когда мы вернулись домой, в село, то наш председатель такую гулянку закатил! Три села целую неделю гуляли! А осенью меня отвезли в город, и я поступила в медицинское училище. Жаль, что закончить не дала немчура проклятая! – произнесла она и тяжело вздохнула. – Придется после войны доучиваться.
– А я и не помню, как в нашу деревню немец пришёл, – тихо перебил Ванька расстроенную девушку. – И вообще, я их не помню, немцев-то, – словно оправдываясь перед Катериной, добавил он.
