— А что не сбежать? Руку ты ей починил, — заметил Валенс, озвучив тем самым потаённые мысли Руса.
— Да, и ещё выкуп за неё заплатил, — проворчал он. Вот дьявольщина! Если б он не спас её тогда от Инносенса, в Деве вполне могли обнаружить труп третьей девушки.
Он тут же пожалел, что вспомнил об этих трупах. Один, обнажённый и раздутый, второй, обгорелый почти до неузнаваемости... Почему Тилла решила сбежать, когда рука ещё полностью не зажила? Впрочем, у него нет никаких доказательств, что она отправилась домой. Возможно, её душа уже отправилась в путешествие в мир куда более смутный и тёмный. Если это так, он просто обязан выяснить, как всё произошло. И ещё, он должен сам похоронить её. А потом он не только выследит её убийцу, он привлечёт к ответственности тех, кто должен был бы расследовать все предшествующие убийства, но и пальцем не пожелал пошевельнуть. Проблема в том, что он — один из них.
Рус развернулся и направился к двери в спальню.
— Я ухожу, — сказал он.
В спальне, в полутьме, он вытащил из сундука верхнюю шерстяную тунику, нимало не заботясь о том, есть ли в ней скорпионы. Набросил на плечи плащ, затем провёл пальцем по гладкой и холодной рукояти ножа.
Проехав мимо кладбища, Рус пустил лошадь рысью. Он позаимствовал её на время у одного из дружков Валенса. То было флегматичное животное с неестественно широкой спиной. Кобыла недавно удалилась на покой, а прежде верой и правдой служила трибуну, который, если верить конюху, был не лучшим из наездников. Характер у неё был миролюбивый, даже слишком уравновешенный, а потому для военных нужд она не очень годилась. А вот ехать на ней было удобно. Словом, идеальная лошадь для человека, рассчитывающего вернуться с ещё одним седоком.
Впереди показалась целая вереница тяжело нагруженных телег, и Рус слегка натянул удила. Затем они обогнали какую-то весёлую компанию и ещё двоих всадников с целым табуном довольно истощённых скаковых лошадей. Семья направлялась в город с корзинами овощей на продажу. С полдюжины легионеров пытались вытолкнуть из канавы накренившуюся повозку, даже не разгрузив её.
Двое солдат с надеждой взглянули на Руса, потом поняли, что он офицер и просить его о подмоге нельзя, и вернулись к своему безнадёжному занятию.
Чем дальше Гай отъезжал от города, тем менее оживлённым становилось движение. Рядом с дорогой паслись овцы, пощипывали зелёную травку. За ними приглядывал мальчик с длинной палкой. Рус отвернулся и присмотрелся к другой стороне дороги — там вилась и исчезала в лесу тропинка.
Лошадь, похоже, удивилась, когда её попросили перескочить через канаву — по всей видимости, ничего подобного трибун от неё никогда не требовал. Тем не менее ей удалось приземлиться на той стороне даже с некоторым изяществом. При их приближении с деревьев встревоженно взлетели несколько птиц. Если не считать их, лес казался вымершим. Лошадь неспешно трусила по узкой извилистой тропинке, полностью игнорируя поведение всадника, который то пытался её подгонять, то ложился ей на шею, проезжая под низко нависшими ветвями.
Запаха дыма не чувствовалось. Пахло лишь сырой землёй да гниющей листвой. Более опытный следопыт мог бы определить, проходил или проезжал ли кто недавно по этой тропинке. Но Рус не умел читать следы, а потому продолжал двигаться вперёд и прислушиваться ко всем звукам, не считая шелеста листвы, поскрипывания седла и отдалённого переливчатого пения какой-то птахи.
Но вот он выехал на поляну и, вытряхивая из волос мелкий древесный сор, пустил лошадь по кругу. Он искал везде, заглядывал за деревья, всматривался в покрытую грязью тропу, что вела к ручью. Девушки нигде не было.
— Тилла!
Эхо от крика замерло где-то вдалеке. Птичье пение тут же смолкло.
— Тилла! Ты меня слышишь?
Он окликал её ещё несколько раз, поворачиваясь в седле так, чтобы крик разносился в разные стороны, потом делал паузу, дожидаясь ответа. Но его всё не было.
Тогда Рус спешился, оставил лошадь щипать травку на поляне, а сам двинулся узкой тропинкой к ручью. В траве виднелись угольки от костра, намокшие и давным-давно остывшие. Она могла разжечь этот костёр во время того, последнего своего посещения или вчера. Как это определить, он не знал. Ясно одно: костёр горел не сегодня утром.
Рус поднялся на ноги, глубоко втянул прохладный воздух и прокричал в последний раз:
— Тилла! Где ты?
Потом повернулся лицом к ручью. Поднял одну руку — он видел, как делают это его слуги. А затем, порадовавшись тому, что никто, кроме лошади, сейчас его не слышит, вознёс молитву богине ручья, прося её хранить преданную служанку, имя которой... Тут он вытащил из-за пазухи документ и почёл вслух:
— Дар... лью... дах... а. — Потом добавил: — Но я знаю её под именем Тилла.
О его прибытии в местную деревню возвестил возбуждённый лай собак. При его приближении разбегались куры, забивались под ворота, на которых, разинув рот, сидел маленький мальчик.
Пара возмущённо гогочущих гусей попробовала атаковать его лошадь. Она прижала уши, но продолжала трусить дальше.
