– Сейчас! С такими мясами, как у неё, неделю припеваючи жить можно, как верблюды в Кара-Кумах. Первый стол до конца недели! П…лей просто вставить надо было, чтоб не хотелось. Сейчас зайду, сам вставлю. В общем, подыщи мне кого-нибудь.
– Даже не знаю, кого. Ваньку Агеева разве…
– Без разницы. На крючках стоять много ума не нужно. Только не гавнюка, хорошо? Гавнюков и комсомольцев не перевариваю. Идёшь на конференцию?
– Что-то нет настроения, Виктор Иванович. Я вас здесь, в отделении подожду лучше.
(Советская пресса, октябрь 1986 года)
Ординаторская уже опустела, врачи ушли вниз на конференцию. Антон пошёл в учебную комнату отнести сумку. Надя Берестова собиралась домой. Аркадий Маркович отпустил её с занятий сегодня – «до завтра», как уточнил он, многозначительно улыбаясь.
– Завтра у меня холецистэктомия в 1-й хирургии, если есть желание, можете пойти вторым ассистентом. Первый – Трегубов, заведующий. А в субботу, если будет погода, я рассчитываю куда-нибудь свозить вас, – напомнил он. – Можете не отвечать – предварительного консенсуса, как сейчас говорят, мы достигли. А окончательно будет видно завтра. Идите, отдыхайте.
Надя ответила заговорщической улыбкой, весьма сожалея, что они с Самарцевым ещё не в столь доверительных отношениях, чтобы спросить, чем же так снова провинился этот Электроник, что с ним так сурово поступили. Впрочем, после того, что Антон сказал о своём преподавателе, неприязнь между ними была, видимо, давняя, стойкая и обоюдная.
– На конференцию не пошла? – лёгкий на помине, нерадивый студент вошёл в комнату, швырнул сумку на стул рядом с ней. – Я тоже. В гробу я видел эту кафедру… да и всю местную хирургию. Козлы…
– А за что тебя Самарцев так?
– Как ни странно, ни за что,– фыркнул Антон, садясь, и рассказал о своей стычке с Гореваловым в операционной вчера. – Я же и виноват, что он псих и придурок. А Самец тоже хорош – педагог, блин. Вместо того, чтобы разобраться, чтоб похвалить, что стараюсь, что активность проявляю – ведь из наших никто столько в операционной не добился – заставляет перед Горем на задних выплясывать. Я отказался – запретил оперировать.
– Оскорбление обычно является наградой за хорошую работу, – подсказала Надя.
– А, «Мастер и Маргарита»,– сразу узнал Антон. – Я тоже люблю. Ничего так мой однофамилец пишет, занимательно. Чувствуется, что хирург писал.
– Ты что, серьёзно?
– Вполне. У терапевта бы так не получилось – голову там трамваем отрезают, трупы из гробов выпрыгивают. Кстати, есть у тебя? Дашь перечитать? Да не бойся, я с книгами аккуратно обращаюсь и всегда возвращаю в срок.
– Хорошо, принесу завтра.
– Но самое печальное, что мой сэнсей остался сегодня без ассистента, а у него операция ответственная.
– Ломоносов? С которым вы кишку сшили? – заинтересовалась Надя. – А он что, только с тобой оперирует?
– Ну, практически. Мы с ним уже два года. Я стараюсь ни одной его операции не пропускать. И эту ведь за три дня спланировали, а где он теперь ассистента себе найдёт? Больного подают уже.
– Слушай, а если я попрошусь? – осенило вдруг Надю.
Булгаков с таким удивлением посмотрел на сокурсницу, будто она вызвалась в одиночку переплыть Атлантику.
– Ты? Зачем? Тебе-то зачем? Я ещё понимаю – аппендицит, может пригодиться в будущем. А там рецидивная прямая пахово-мошоночная грыжа, чистая реконструктивная хирургия. Кропотливая ювелирная операция часа на два. А то и на три.
– Какая разница, – нетерпеливо возразила Берестова. – Сам факт, техника – она же у всех одинакова. Поработать руками сам знаешь, как здорово, и ни малейшей возможности нельзя упускать. Слушай, ну давай, я схожу вместо тебя!
