Бедный, бедный мой персонаж! Мне жаль его, но я всего лишь автор, я ничего не выдумываю, а только описываю то, что вижу, а вижу то, что есть. Я не могу изменить его судьбу, я могу только приукрасить её цветами радуги, или показать в чёрных мрачных тонах. Как бы ты его не нарисовал, корабль останется кораблём, а волны будут волнами, пожирающими его.
Я не могу изменить даже того, что я написал, и в этой немощности мы очень близки с ним. Так что живи, мой друг! Живи на бумаге, а я буду жить здесь. Мой мир немногим лучше твоего, и я бы с удовольствием поменялся с тобой местами. Быть может, я так и сделаю, когда мне всё окончательно надоест. Быть может, я это уже сделал. Быть может…
Длинные поджарые фрицы скапливались вокруг и волком смотрели на меня. Я не знал немецкого, а русская речь действовала на них, как запах крови на питбуля. Они готовы были растерзать мерзкого чужака, забравшегося в самый центр их логова.
Я первый раз на чужбине, я один в центре их стаи, пестрящей красноволосыми девками, проколотыми в десятках мест и сверкающими железом. Я собираю волю в кулак, улыбаюсь, говорю «Аллес кляр, аллес кляр, данке шон!» и делаю рывок в сторону надземки. «Чу–ус!» — кричу я на ходу в сторону скалящейся и рыкающей своры.
Врываюсь в трёхэтажную электричку, и не успевает она тронуться, как ко мне подкатывает лысый, обтянутый в кожу контроллёр. Это — истинный ариец, который ждёт — не дождётся наступления четвёртого рейха. Другому арийцу он бы даже не стал выписывать квитанции, а для мерзкого иностранца, решившегося наколоть родное государство, бумажка — слишком мягкое наказание. Ах, не понимаешь, что я говорю? Даю тебе последнюю попытку! Опять не понимаешь? На, получай под дых, быдло славянское!
Под дых он мне, конечно, не дал. Я ловко саданул ему в пах и бросился в вагон первого класса. Поезд плавно разогнался до 100 км. И тут же начал замедляться. Я напряжённо считал секунды у дверей. Наверху уже мелькнула тень нацистского контроллёра, когда я нажал на кнопку и выскочил из вагона.
Я не стал взбегать вверх по переходу, а бросился прямо через рельсы. Это было моей ошибкой — в кустах поджидал нарушителей жирный белобрысый полицейский. Почуяв, что дело пахнет иностранцем, он потянулся за дубинкой, а моё неграмотное «Ихь шпрэхе дотч нихт» никакого эффекта не возымело. Моё тело рвануло так, что полицейский остался удивлённо стоять возле путей, даже и не думая о рации с пистолетом.
Пот застилал глаза, больше не было сил нестись, и я остановился. Было уже почти темно. Вдруг меня ослепил свет фар и оглушило громкое тарахтение сразу с нескольких направлений: несколько местных рокеров, немолодых, в чёрных фашистских касках, окружили меня и собирались весело поразвлечься сегодняшним вечером.
С меня было достаточно. Я разозлился.
В подъезд я ввалился весь грязный, окровавленный, со сбитыми костяшками на руках, но довольный. Двое рокеров так и остались лежать на поле боя, а их безумно дорогие мотоциклы тарахтели, пока не кончился бензин. Остальные позорно ретировались. В качестве трофея я отодрал чёрную каску с головы одного из поверженных и сжимал её в руке.
«Таг!» — сказал я вахтёрше, она шарахнулась, но всё–таки выдавила из себя ответное приветствие. Я уже вызвал лифт, когда почувствовал, что она собирается звонить в полицию. Пришлось вернуться, заткнуть ей рот обрывком своей куртки и взять её с собой в лифт. Но бабка даже и не думала орать. Заорала она только тогда, когда я, оторвав сетку безопасности, стал спихивать её с балкона своего пятнадцатого этажа.
Выходя через пять минут с чёрного хода, я услышал бешеную сирену полицейского микроавтобуса, а потом увидел вдалеке то, что осталось от бабки. И уже через четыре часа я покинул гостеприимную Германию на почти что новеньком Фольксвагене, купленном вчера в автохаусе. «Аллес гут, аллес гут…» бормотал я про себя, пока аккуратный немецкий пограничник сравнивал моё лицо с фотографией в загранпаспорте, и через несколько секунд я нажал на газ. Впереди были бандитская Польша и не менее бандитская республика Беларусь, где даже очень образованные люди не могли понять странных надписей на давно забытом языке вдоль дорог, а машины по автострадам ездили только правительственные, потому что у простых людей зарплаты хватало лишь на двадцать литров бензина…
Лес был глубокий, дремучий, с корявыми корнями, торчащими отовсюду, колющийся и хватающий за самые неприличные места. Тропинка вилась причудливо, виляя из стороны в сторону, уворачиваясь от шевелящихся ветвей и проскакивая под завалившимися стволами, покрытыми мхом и грибами. Девочка бежала вприпрыжку, счастливая и напевающая «Интернационал», в красной бандане и с рюкзаком, изображавшим медвежонка, за плечами. В рюкзаке подпрыгивали бутерброды с сыром и «докторской» колбасой, несколько бананов и презервативы.
Навстречу ей выбежал здоровый волчара с хитрыми украинскими глазами. Он весело посмотрел на девочку.
