– Шейка скоро у тебя морщинистой станет. Она уже начала. Пока ты выглядишь ничего, а шейка-то всегда возраст выдает. И фигурка пока в норме, но сколько ты еще пропрыгаешь? Ну, года три-четыре от силы, а потом все, жопа жидкая, сиськи как уши у спаниеля. И никому не нужна. Будешь предлагать себя, а желающих не найдется!
– Почему как у спаниеля? Есть и другие вислоухие животные.
– Я тебя не удовлетворяю? А ты подбери себе фаллоимитатор, я оплачу.
– Анатолий Михайлович, а почему вы со мной в таком тоне разговариваете?
– Да потому что я здесь бог! Если ты так и не поняла. И второго такого предложения у тебя никогда не будет! Ни-ко-гда! Ни на какой Кипр ты, конечно, не едешь. Мы или спим и пишем или не спим и не пишем!
– Можно меня в Москву отправить?
– Хоть сейчас.
– Будьте любезны. И спасибо за гостеприимство.
– На здоровье.
Он стал подниматься по лестнице, тяжело опираясь о перила толстыми пальцами в золотых печатках.
В зеркалах появилась Аннушка с таким лицом, какое бывает лишь в двух случаях – когда сбываются мечты и когда успевают добежать до туалета.
– Танечка, вам помочь собрать вещи? – елейно пропело лицо.
– Помогите раскидать, – пошутила я.
В следующие выходные мы с Мариной снова пила чай на ее маленькой кухне. Об Анатолии Михайловиче не говорили, пока Марина не спросила:
– Ты ездила к Пихалычу-то?
– Ездила.
– А что молчишь, не рассказываешь? Обидел он тебя?
– Нет. Сказал честно – или спим и пишем или не спим и не пишем.
– Вот кобель! Я уж думала, отсохло у него всё!
– Он масло тыквенное ест, смазывает.
– Я, честно говоря, знала, что ничего не выйдет.
– Почему?
– Он мне как-то чай подарил. Такое дерьмо! А хороший человек плохой чай подарить не может!
– Да…
– Ну и не расстраивайся! На наш век графоманов хватит!
– Наливать?
– Подожди, заварится…
«Он пригласил меня в музей, хоть был мне не сестра» – изгалялась я над старым советским стихом, шагая к Пушкинскому музею мимо нового храма Христа спасителя, все равно напоминавшего памятник белотелым посетителям бассейна в золотых резиновых шапочках.
К Пушкинскому музею я шагала на свидание. Мы зацепились друг за друга в сети крючками мнений о живописи, выяснили, что оба любим импрессионистов, и он пригласил меня на выставку в Пушкинский. Кстати, вопрос, почему музей изобразительных искусств носит имя поэта, всегда меня занимал. Вот его и задам ценителю художественного искусства с антихудожественным ником «Нормальный парень». Отличный вопрос для знакомства. Говорит обо мне и даёт возможность поговорить ему, – решила я и прибавила шаг.
Крупного брюнета в очках, в лихо закрученном вокруг шеи бордовом шарфе, именно такого, как он себя описал, я увидела издалека. Он прохаживался возле входа, перекатываясь с пятки на носок, словно крупная птица, и поглядывал на часы. Я опаздывала. Высвистывать в голове познания в орнитологии, чтобы вспомнить птицыну фамилию, было некогда.
– Здравствуйте. Вы – нормальный парень?
– А я уже дал повод сомневаться в моей нормальности? – посмотрел он на меня сквозь стекла очков.
– Это Ваш ник, извините. Я Нанэ.
– Ах, да! Прошу прощения! Здравствуйте! Меня зовут Лев. А вас? Кстати, почему Нанэ?
– На «нэ» моя фамилия. Как в институте выкликали по списку– «кто на «нэ»? – я на «нэ». Всё просто. А зовут Татьяна.
– Очень приятно. И в таком случае я «на Е».
– Вы «нае» или вас «нае»? – не удержалась я от шутки.
Он склонил голову набок, как делают только умные птицы и старые львы, и произнёс:
– Чаще я, надеюсь. А вы намного симпатичней своей фотографии.
– Спасибо. Вы тоже симпатичней того пеликана, что у вас вместо фото. Кстати, почему? Фото пеликана, зовут Лев, ник «нормальный парень». Зачем нормальному парню Льву скрываться за чуждым ему пернатым?
Он пожал плечами.
– Не задумывался. Поставил первое, что оказалось под рукой. Какая разница, чье фото. Главное при общении.
– Вы правы. Рада, что вам пришла в голову идея пригласить меня в Пушкинский. Честно говоря, сто лет здесь не была.
– А вы москвичка?
– Да. Но импрессионистов видела последний раз в Париже, два года назад.
Он нахмурился:
– На Монмартре одни арабы…
– И наташи…
– Он был монтёром Ваней, но в духе парижан, себе присвоил звание электротехник Жан. А я не против проституток, особенно если она Эдит Пиаф.
– Вы всех проституток заставляете спеть? А вдруг Пиаф?
– Я толерантен.
– Толерантен, пунктуален, адекватен. Сегодня смог, сэр.
– Сказал попугай попугаю – попугай, я тебя попугаю. Ну что ж, отвечал попугай, – попугай, попугай, попугай…
«Мы со старушками – смотрительницами, пожалуй, можем с ним и не справиться», – подумала я и сделала полшага в сторону.
Лев улыбнулся.
– Да, я сумасшедший. Беседер…
– Это диагноз?
– Согласие. Берите меня голыми руками. Я вообще открытый человек. Подходи, бери, уноси…
– Килограмм сто пятьдесят, поди, раз такой смелый?
– Вот тут подкачал. Всего девяносто пять.
– Всё равно много. Придётся идти своими ногами.
– Я – за. Пойдемте, нас ждет храм искусства!
В храме искусства он кивнул милиционерам на входе как родственникам, и тут же занял очередь в кассу.
– Вы тут как родной, Лев.
