– Да. Я тут часто бываю. Мне после этого хорошо. Меня очищает их искренность и грусть. Я так не умею…
– Вы рисуете?
– Нет… Я имел в виду, так жить не умею…
– А я так и живу, мне кажется. То есть, так мир вижу, стоит только прикрыть глаза.
– Внутри – да, а так, вечно кого-то приходится изображать. Не люблю себя за это.
– Смотря как к этому относиться. Можно же это делать внутри. Тогда даже весело от собственной многослойности.
– Конечно, можно, но как научиться не краснеть?
– Решать вопросы в бане.
– Это уже сюрреализм.
– И даже андеграунд.
– Я предпочитаю регги.
– Как насчет джаза?
– Раньше я любил ходить в «Толстый Mo». Давно не был. Я просто раньше рядом жил…
– Сейчас рядом с Пушкинским живёте?
– Почему?
– Не знаю. Ходите.
– А мне, честно говоря, не нравится в Пушкинском. Зря они золотые цепи поснимали и красные пиджаки.
– Что поснимали? – не поняла я.
– Что? – переспросил он.
– Какие цепи в Пушкинском поснимали?
– Как какие… Ох, я перепутал музей с рестораном, – смутился он. – Только сейчас дошло.
– Вы еще раньше перепутали художественные направления с музыкальными.
– Для меня андеграунд это джаз… Два билета, будьте добры, – Лев сунул большую голову в половинку обруча кассы.
Напротив напудренного лба кассирши сообщалось, что соотечественникам билет в музей обойдется в пять раз дешевле, чем уважаемым гостям РФ.
– А ведь таки возникает приятное чувство гордости за свое гражданство, правда? – спросила я.
– Редкий случай, когда гражданином России быть выгодней, чем американцем, – заметил он, ссыпав мелочь в карман брюк.
– Вы американец?
– У меня двойное гражданство.
– А почему я не вижу ни одной вывески по поводу импрессионистов? – огляделась я.
– Потому что их здесь нет.
– А зачем мы здесь?
– Здесь забавная выставка на втором этаже. Но можно и по классической экспозиции пройтись. Освежить, так сказать. Она, правда, закрыта частично.
Мы отправились освежать классическую экспозицию. Лев целомудренно брал меня под локоть, воспроизводя шёпотом мне прямо в ухо и наизусть информацию с табличек возле экспонатов, не хуже электронного гида. Даже лучше, если учесть тактильные ощущения. Большая часть классической экспозиции действительно оказалась закрыта на реконструкцию. На первом этаже действовали лишь Греция, Рим и частично Египет. Из трех источников и трех составных частей мировой культуры осталось два с половиной. Сквозь этот неполноценный базис проросла на второй этаж выставка «Мастера французской афиши», в которую Лев уверенно ввел меня за локоть.
– Сюда бы тем надо, кто не считает рекламу искусством. Потому и имеем то, что имеем, – прошептал он в ухо, – обратите внимания на качество графики!
Я обратила. Выставка состояла из французских афиш и рекламных плакатов начала прошлого века. На них жили своей рекламной жизнью, завораживающей легкостью бытия, самые различные персонажи. Уснувшая за работой белошвейка на фоне ночной Эйфелевой башни в открытом окне являла собой лекарство от анемии, а забинтованный с головы до ног механик – до сих пор не выздоровевший символ известного производителя шин. Вокруг скакали в канкане зазывные улыбки, затянутые в корсет талии и прочие части женских тел в кружевах, притом, что все это твердо стояло на службе продвижения товаров и услуг. Художественный уровень работ восхищал.
– Современным дебильным авторам «сникерсни» поучиться бы, как не выпасть из времени и говорить на одном языке с потребителем, – плюнул в мое ухо Лев порцию шепота.
– Да, – тронула я ухо, – лучший рекламный шедевр все-таки создала природа – женское тело. Годится для рекламы чего угодно!
– Реклама должна создавать образ, возбуждающий желание иметь. И иметь немедленно. Ничего лучшего, отвечающего этой задаче, чем женское тело, действительно нет, – обстоятельно объяснил Лев, деликатно кашлянув.
– Ну, значит, лекарство от анемии было съедено французскими мужчинами без остатка, – пробурчала я себе под нос, проходя мимо старушек – смотрительниц, неподвижно сидящих на стульях, словно плохая реклама лекарства от анемии для сфинксов из Египетского зала.
– Спасибо! Замечательная выставка! – раскланялся со старушками Лев, и у левого сфинкса в седых кудельках дернулось веко.
