– Так ведь послание нужно было переправить через Слой-три, не говоря уже обо всех препятствиях, которые мы прошли после Слоя-четыре. Может, это просто невозможно. Может, самым простым вариантом было заставить Матрешку петь. Ну и в итоге музыку мы не пропустили.
– Или музыка – издержки его безумия.
– Тоже вариант, – согласился я.
Тот же порыв, который заставил меня касаться узорных стен, потянул мою руку к пилоту. Тот содрогнулся, шевельнулся, насколько позволяли ограничители полки. Голубые провода натянулись, как корабельные тросы в шторм. Я и сам вздрогнул в тяжелом скафандре: страх боролся во мне с любопытством. Пилот замер, но что-то в нем изменилось.
– Либо он только что умер, либо только что ожил, – проговорила Галина. – Хочешь угадать, Дмитрий?
Я не ответил. Я мог только смотреть на пилота. Грудная клетка не шевелилась, и я сомневался, что под ребрами бьется сердце. Но что-то стало иным.
Пилот повернул голову. Движение получилось очень медленным, не как у человека, а как у цветка за солнцем. Просто смотреть на нас стоило ему невероятных усилий. Тугая маска лица и голубые кристаллы глаз не выражали абсолютно ничего, но я знал: внимание пилота сосредоточено на нас.
Бескровные губы разомкнулись, с них сорвался глубокий, медленный вздох.
– Ты справился, – сказал я. – Ты выполнил миссию.
Возможно – правды я никогда не узнаю, – мне только почудилось, что пилот легонько кивнул, словно понял меня. Словно был благодарен за такую новость.
Пилот снова вздохнул – на этот раз еще глубже, как перед смертью. Голубые глаза смотрели на меня, но я вдруг почувствовал, что сознания в них больше нет. Неужели пилот хранил последние крупицы рассудка – последние капли своей самости – для встречи с прилетевшими на музыку, чтобы узнать, справился он или нет.
Напряжение покинуло его тело, голова опустилась на полку, профилем к нам. Рука свесилась за край постамента. Кулак разжался, и на пол полетел небольшой металлический предмет.
Я наклонился и поднял его руками в толстых перчатках так осторожно, как только мог. Я смотрел на него как на самую диковинную инопланетную диковинку, которой, пожалуй, он в тот момент и являлся.
– Памятка, – недоуменно произнес я. – Вещь, которую ему разрешили взять с собой из будущего. Вещь древняя, как мир, в который он стремился попасть. Вещь, имевшая многовековую историю на момент его отправления.
– Может быть, – проговорила Галина.
Я зажал шкатулку в кулаке. Это же простая человеческая безделушка, безобиднейшее устройство. Хотелось снять перчатку и выяснить, что за мелодию она играет. Или я уже это знал?
Немного спустя хромовый поток вынес нас из Матрешки.
Мы покупаем хлеб, а когда возвращаемся, у Нешиной квартиры ждут люди. Может, они приехали на ЗИЛе, но я не заметил его на улице. Их трое, все в тяжелых черных пальто и в черных кожаных перчатках. Двое мужчин – их лица не вызывают у меня никаких воспоминаний – дороднее, на головах у них шляпы с запорошенными снегом полями. Третий – без шляпы, зато вокруг шеи у него повязан голубой шарф. Он тоньше своих спутников, бритая яйцеобразная голова и маленькие круглые очки делают его похожим не то на аскета, не то на профессора. Его лицо мне смутно знакомо: мы где-то встречались. Он достает сигарету из пачки и ловит мой взгляд. Те же контрабандные сигареты, какими я оплатил проезд в Звездный городок.
– Это я виноват, – говорю я Неше. – Я не хотел их сюда приводить.
– Мы приехали, чтобы отвезти вас обратно в больницу, – объявляет лысый, закуривая от миниатюрной зажигалки. – Если честно, я не ожидал найти вас живым. Словами не передать, как я рад, что мы вас разыскали.
– Мы знакомы?
– Конечно знакомы. Я доктор Гречко. В больнице мы провели вместе немало времени.
– Туда я не вернусь. Вам это известно.
– Позволю себе не согласиться. – Лысый глубоко затягивается. – Вы поедете с нами. Потом будете меня благодарить.
Он кивает одному из здоровяков в шляпе, и тот достает из кармана пальто шприц в пластмассовом колпачке. Руками в перчатках здоровяк снимает колпачок, подносит шприц к глазам, щелкает по трубке, чтобы сбить пузырьки, и нажимает на поршень, выпуская несколько капель содержимого.
Перила на балконе низкие. Девятью этажами ниже лежит снег, только он не сильно смягчит падение. Я сделал то, ради чего сюда явился, так почему бы не расстаться с жизнью, чтобы не ехать обратно в больницу?
– Простите, что впутал вас в это, – говорю я Неше и бросаюсь к перилам. Решимость моя абсолютна. Я согласен прыгнуть, готов себя уничтожить. Хочу, чтобы музыка в голове стихла. Хочу тишины, смерти, вечности.
Но то ли я недостаточно проворен, то ли решимость моя не так абсолютна, как кажется. Один здоровяк в шляпе бросается за мной и огромной ручищей хватает за плечо. Другой подходит к нам со шприцем наготове.
– Подождите! – велит доктор Гречко, если его и вправду так зовут. – Он сейчас не опасен, просто держите его крепче.
– Что будет с Нешей? – спрашиваю я.
Гречко смотрит на нее и качает головой:
