Гонта вывели из анабиоза ранней весной, в холодный ветреный день. Он лежал на кровати со стальной рамой, в помещении с унылыми серыми стенами, по всей видимости наскоро собранными из готовых блоков. В ногах кровати стояли двое.
Похоже, их мало интересовало, насколько паршиво он себя чувствует. Мужчина прижимал к груди миску с едой и торопливо орудовал ложкой, словно не мог присесть ни на минуту даже ради утоления голода. Его светлые волосы были коротко подстрижены; судя по задубевшей коже лица, он много времени проводил под открытым небом. Рядом стояла женщина с волосами подлиннее, тоже светлыми, но уже с проседью, и намного более смуглой кожей. Жилистая, как и мужчина, она тоже была облачена в потертый серый комбинезон. Ее бедра охватывал тяжелый пояс с инструментами.
– Ну что, Гонт, жив? – спросила она. – И
Гонт прищурился – свет в комнате был слишком яркий – и тотчас утонул в воспоминаниях.
– Где я? – спросил он.
– В комнате. Тебя разбудили, – ответила женщина. – Ты ведь помнишь, как засыпал?
Он хватался за воспоминания, пытался поймать что-нибудь относящееся к ситуации. Врачи в зеленых халатах, стерильная операционная, рука подписывает последний документ, перед тем как его подключат к машинам. В вены медленно льются препараты, полное отсутствие печали или тоски, когда он прощается со старым миром, со всеми своими разочарованиями.
– Кажется, помню.
– Как тебя зовут? – спросил мужчина.
– Гонт. – Пришлось потратить несколько секунд, чтобы вспомнить имя. – Маркус Гонт.
– Вот и хорошо, – сказал мужчина, вытирая губы рукой. – Это положительный признак.
– Я Клаузен, – представилась женщина. – А это Да Сильва. Мы отвечаем за твое пробуждение. Помнишь «Спячку»?
– Не уверен.
– Подумай хорошенько, Гонт, – попросила она. – Нам ничего не стоит снова тебя усыпить, если откажешься работать с нами.
Нечто в тоне Клаузен убедило его, что следует постараться.
– Компания, – сказал он. – «Спячкой» называлась компания. Она уложила меня спать. Она всех уложила спать.
– Клетки мозга вроде не повреждены, – заметил Да Сильва.
Клаузен кивнула, но никак не показала, что рада правильному ответу. Скорее, ее успокоило, что Гонт избавил их с Да Сильвой от какой-то мелкой обязанности, и не более того.
– Мне понравилось, как он сказал «всех». Словно это так и было.
– А разве нет? – удивился Да Сильва.
– Для него – нет. Гонт был одним из первых. Ты что, не читал его досье?
Да Сильва поморщился:
– Извини. Немного отвлекся.
– Он был одним из первых двухсот тысяч, – напомнила Клаузен. – Членом эксклюзивного клуба. Как вы себя называли, Гонт?
– Избранные. Очень подходящее слово. А как еще нам было себя называть?
– Везучие сукины дети, – ухмыльнулась Клаузен.
– Помнишь, в котором году тебя усыпили? – спросил Да Сильва. – Ты был в первой партии, значит это случилось примерно в середине века.
– В две тысячи пятьдесят восьмом. Если надо, могу назвать месяц и число. Насчет времени суток не уверен.
– И ты помнишь, разумеется, почему на такое решился? – поинтересовался Да Сильва.
– Потому что была такая возможность. Потому что любой в моей ситуации поступил бы так же. Мир становился все хуже, катился под откос. Но еще не рухнул окончательно. А врачи год за годом продолжали твердить: до прорыва к бессмертию рукой подать, продержитесь еще немного. Но мы всё старели. А потом врачи заявили: мы все еще не способны подарить вам вечную жизнь, но зато с нашей помощью вы можете перескочить через годы ожидания.
Гонт заставил себя сесть на кровати, силы постепенно возвращались в конечности, отчасти благодаря растущей злости. Почему к нему не проявляют должного уважения? И почему, что еще хуже, его тут осуждают и оценивают?
– В нашем поступке не было ничего плохого. Мы никому не причинили вреда, ни у кого ничего не отняли. Мы лишь воспользовались имеющимися у нас средствами, чтобы достичь того, что и так к нам приближалось.
– Кто сообщит ему новости? – спросила Клаузен, глядя на Да Сильву.
– Ты проспал почти сто шестьдесят лет, – сказал мужчина. – Сейчас апрель две тысячи двести семнадцатого года. На дворе двадцать третий век.
