Медленные пули полностью

– Я раскрыла тайну гибели Наяды. Привлекла к ответственности единственного оставшегося соучастника. Я тоже получаю свою долю удовлетворения.

– Только удовлетворения?

– Еще и беспокойства. Как я сказала, если правда всплывет наружу, она понравится не всем.

Я укоризненно покачала головой: Ингвар слегка разочаровала меня тем, что дала слабину.

– Так говорите, у меня есть выбор?

– Выбор есть у нас обеих. Думаю, нужно заключить соглашение. Если одна будет тянуть, а другая упираться, ничем хорошим это не кончится.

Я снова взглянула на Нептун: кольца, вихри, меланхоличная синяя ширь… И подумала о звезде, что сияла несколько секунд в созвездии Печь. Свет корабля, гибнущего в беззвучном взрыве субатомной энергии. Говорят, стремясь обогнать другие вакуумники, он развил запредельную тягу. Кто-то хотел первым застолбить облако Оорта. Жаждал славы…

Еще я слышала, что выживших не было. Катастрофу засвидетельствовали машины. Ну, еще немногие люди, чей взгляд в тот момент был случайно обращен к созвездию Печь.

– А ведь слава была бы что надо, – сказала я.

– Это так, – кивнула Ингвар.

– Мое имя гремело бы в веках. Как имя Микеланджело.

– Верно, – опять согласилась она. – Но Микеланджело мертв. Сомневаюсь, что ему теперь не все равно. – Ингвар похлопала по туловищу ладонями. – Что-то холодновато. Тут неподалеку неплохой бар, и в нем нет камнерезов. Как насчет посидеть там, потолковать об искусстве?

Во многих моих произведениях речь идет об искусстве и деятелях искусства. Рискуя впасть в упрощенчество, скажу, что я об этом думаю. Я абсолютно убежден, что мой мозг создан для искусства, а не для науки. Я никогда не дружил с числами, и язык математики очень редко казался мне родным. Были планы после школы заняться иллюстративной живописью или литературным творчеством. Но в науку меня потянуло сильнее, я научился преодолевать мои аналитические ограничения и отложил искусство в долгий ящик. Я стал астрономом. Думаю, вполне естественно, что интерес к визуальному выражению однажды проснулся и стал просачиваться в мою прозу, хотел я того или нет. И этот рассказ о неудачной работе над скульптурой – тот самый случай.

Сознание возвращается ко мне в отсеке: он вроде душевой кабины, положенной на бок. Я лежу навзничь на поверхности с мягкой обивкой. Вокруг, на расстоянии вытянутой руки – белоснежные стены. Они загибаются и переходят в гладкий потолок с заглублениями и люками. Из отверстий змеятся трубки и кабели. Жужжат насосы, шипит и гудит вентиляция. Прямо надо мной с потолка смотрят глаза стереоскопической камеры.

Я дергаюсь: хочется поднять голову и хорошенько себя оглядеть. Защитную экипировку с меня сняли. На мне была экзоброня, а сейчас только легкий сетчатый костюм, и тот основательно изодрался. Я пытаюсь осмотреть конечности, но чьи-то руки осторожно возвращают меня в горизонтальное положение. Они торчат из отверстий у меня над грудиной, словно тянутся снаружи.

Руки совершенно нормальные, человеческие, в зеленых хирургических перчатках.

– Лежите спокойно, сержант Кейн, – велит женский голос. – Без паники. Все будет хорошо.

– Что… – начинаю я.

– Вот и отлично. Вы слышите нас и понимаете. Это обнадеживает. Вы и разговаривать способны. Это тоже обнадеживает. Но сейчас позвольте говорить мне.

Похоже, меня чем-то накачали, потому что спорить не хочется.

– Ладно.

Из-за панели выдвигается экран. На экране женское лицо. Зеленая медицинская форма, черные волосы, убранные под шапочку. Женщина смотрит прямо на меня, лицо ее до неприятного близко, губы шевелятся.

– Сержант, вы ранены.

Я растягиваю губы в улыбке:

– Да ну?!

Случившееся вспоминается не целиком, а урывками. Разведоперация с глубоким внедрением пошла не по плану. Я и еще двое… Их имена я сейчас вспомню. Патрульные дроны над головой. Вражеские мехи слишком близко. Силы, брошенные на подкрепление, слишком рассредоточены и нам не помогут. Окно эвакуации рассекречено. План операции выглядел не так.

Белая вспышка импульсной бомбы, разрывающая голову взрывная волна.

– Врача! – кричит кто-то.

Кто-то с голосом, очень похожим на мой.