– Не хочешь сам это прочитать?
– Проверить твою историю?
– Ты же только с моих слов знаешь, что я очутилась здесь по ошибке. А вдруг я соврала? Вдруг я такая же плохая, как и все остальные – худшие из худших? Вдруг тебе следует меня бояться?
– Я – гражданский техник и не отличу одного военного досье от другого. Тебе понятно? Я просто хотел убедиться, что мы читаем твою пулю, а не пулю человека в соседнем помещении.
– Нет, – немного помолчав, сказала я. – Это мое. – Я наклонила планшетник так, чтобы Праду было видно. – Вот эти фото, на них мои родители. – Непроницаемые лица, отснятые правительственной камерой в день переписи населения. – Они были хорошими людьми, слишком хорошими для того окружения. Мой отец обзавелся врагами из-за того, что был хорошим человеком. Они добрались до него через меня – сделали так, что меня забрали в армию, хотя я вообще не подлежала призыву. – Я погладила пальцем их изображения. Как бы мне хотелось, чтобы родители на фото выглядели более счастливыми… – Он винил в этом себя. Оба винили себя. А потом меня ранили, уже после заключения перемирия, и отправили на этот корабль… Они так никогда и не узнали, что со мной случилось, да?
– Нас всех, должно быть, объявили пропавшими без вести, – сказал Прад.
– Мне бы хотелось, чтобы они знали: со мной все в порядке, и я их не виню. Они ни в чем не виноваты. И еще – что я пережила войну и уже направлялась домой.
– Мне очень жаль.
– У тебя, наверное, есть семья, Прад?
– Есть. Была. Но во мне нет медленной пули. Никакого досье, никаких фотографий на память.
– Тебе хуже.
– Я думаю, всем нам нелегко. Но я рад, что ты прошла проверку. Я в тебе не сомневался.
– Но другие могли.
Я пролистала свое досье. Здесь было все. Боевая подготовка, передислокации, победы и потери. Мои ранения и периоды восстановления. Обратная переброска. Имена и места, которые я уже начала забывать.
– Полагаю, пулям ничего не грозит. Если они сохранили информацию до сих пор, то, должно быть, невосприимчивы ко всему, что мог подцепить корабль. – Я держала планшетник у груди, словно щит. – Они в безопасности. Это всегда будет здесь, у меня внутри.
– Надеюсь, это придаст тебе сил, Скар.
– Да.
– Но, думаю, нас ждут трудности. В какой-то мере наше прошлое сделалось частным делом. Наши жизни оказались перечеркнуты несчастным случаем – тем, что произошел с «Капризом». Но пули не оставляют места для сомнений. Худшее в нас будет известно всем.
– Нам придется привыкать к этому. К открытости и к откровенности.
Прад кивнул:
– Но куда легче говорить так, если располагаешь объективными доказательствами своей невиновности. Вряд ли ты так охотно позволила бы прочитать твою пулю, если бы она могла изобличить совершенное тобой ужасное преступление. Чудовищное зверство или моральное падение. Если бы ты была военным преступником, мясником, перебежчиком или предателем.
Он был прав, но мне нечего было ему сказать.
Мы не выбирали себе друзей – жизнь сделала это за нас. Между мной и Прадом не было ничего общего, не считая наших переплетшихся на «Капризе» судеб. Мы с ним вели совершенно разную жизнь – и до войны, и во время нее. Ему никогда не приказывали кого-нибудь убить, возненавидеть человека за то, что он носит другую форму или верит в слова другой Книги. Через эту пропасть невозможно было навести мост.
Но Прад был первым, с кем я заговорила после пробуждения, и мы работали вместе, чтобы добиться первого хрупкого перемирия. Этого хватило, чтобы между нами возникла некая связь. По моим ощущениям, у меня было куда больше общего с Прадом, чем со многими товарищами-солдатами. Вне зависимости от того, на какой стороне они были во время войны, все совершили нечто такое, что привело их на этот корабль, – нарушили некий закон. Некоторые нарушения были незначительными или извинительными – кое-какие можно было даже, учитывая боевую обстановку, оправдать с точки зрения морали.
Но дело в том, что никто из нас не мог знать этого наверняка. У каждого была возможность сочинить себе прошлое, солгать о том, что он сделал или, быть может, не сумел сделать. Впрочем, в себе я была абсолютно уверена. А еще в том, что Прад – всего лишь техник, ни в чем не повинный, как и я. Это означало, что мне легче было доверять ему, чем любому солдату или гражданскому на корабле, не считая остальных членов команды. И я думаю, Прад, вполне естественно побаиваясь солдат, которые устроили беспорядки сразу после пробуждения, был рад, что у него есть я – контрольный ориентир, подтверждение того, что солдаты вроде меня не относятся автоматически с презрением к таким, как он.
– Мы можем работать вместе, – сказала я ему, когда всплыли эти сомнения. – Будет трудно, но у нас нет выбора. По сути, мы – всего лишь люди, которые вляпались в дерьмо.
– Я слыхал, что солдаты другие, – нерешительно произнес Прад. – Что они, во всяком случае, отличаются от инженеров и техников, от таких, как я.
В его голосе звучала неуверенность, словно он опасался, что я могу обидеться на такое обобщение.
– В каком смысле?
