– Помолчала бы, обжора! Только и смотришь что стянуть! Хочешь, чтобы я рассказала Тане, сколько овсянки ты у нас украла? Пусть я голодна, но не слепа.
– Это ты к чему, интересно знать?
– Девочки, девочки, – растерянно бормотала Татьяна, – какой смысл ругаться? Спорить, кто больше распух? Кто больше страдает? Считайте, что победили обе. А теперь ложитесь и ждите меня. И тихо у меня, особенно ты, Марина!
– Что будем делать? – спросила мама как-то вечером, когда бабушка лежала в другой комнате, а остальные готовились ко сну.
– С чем? – спросила Даша.
– С бабушкой. Теперь, когда ей больше нечего менять, она целыми днями сидит дома.
– Да, – кивнула Марина, – и теперь, когда она целыми днями сидит дома, все время ест ту муку, что приносил Александр.
– Заткнись, Марина! – прошипела Татьяна. – Бабушка ест сметки со дна пакета.
– Вот как? – Марина поспешно сменила тему: – Таня, как думаешь, это правда, что все крысы ушли из города?
– Не знаю, Марина.
– А ты видела кошек или собак?
– Ни одной не осталось. Это я знаю.
Она в самом деле знала. Всех собак и кошек давно съели. Мама подошла к кровати девушек и, присев, покачала головой:
– Послушайте лучше меня.
Ее голос больше не был звонким и повелительным. Не был настойчивым. Не был громким. Его вообще трудно было назвать голосом, во всяком случае, теперь Татьяна вряд ли распознала бы в нем обычные напористые нотки. Туго повязанная концами назад косынка скрывала волосы.
– Мы можем постоянно поддерживать тепло в буржуйке? Бабушка мерзнет.
– Нет! – отрезала Даша, приподнимаясь на локте. – Откуда взять дров? У нас едва хватает, чтобы натопить комнату по вечерам. Вспомните, сколько мы уже не топили голландку!
«С тех пор как в последний раз приходил Александр, – подумала Татьяна. – Он всегда достает где-то дрова, и в комнате становится тепло».
– Нужно попросить ее топить буржуйку целый день, – потребовала мать, ломая руки.
– Да, но тогда скоро у нас совсем не останется дров, – возразила Татьяна.
– Но так она умрет от холода. Неужели не видишь, она едва ходит.
Даша кивнула:
– Даже не поднимается, чтобы поужинать. Таня, может, определить ее в твою больницу?
– Можно попробовать. Но вряд ли найдутся свободные койки. Все занято детьми и ранеными.
– Спроси завтра, хорошо? – сказала мама. – В больнице по крайней мере теплее. Там все еще топят?
– Три отделения закрыты, – вздохнула Татьяна. – Осталось только одно и то переполнено.
Она встала и пошла к бабушке. Одеяла свалились с нее, и она была прикрыта только пальто. Таня подняла одеяла, закутала бабушку и встала на колени у ее кровати.
– Бабушка, поговори со мной, – шепнула она.
Бабушка едва слышно застонала. Татьяна положила ладонь на ее лоб.
– Совсем сил не осталось?
– Почти…
Татьяна растянула губы в невеселой улыбке:
– Бабушка, в детстве я так любила сидеть рядом, когда ты рисовала. Запах краски забивал все, твой халат был весь покрыт цветными пятнами, а я старалась подобраться поближе, чтобы тоже измазаться. Помнишь?
– Помню, солнышко. Ты была такой чудной малышкой!
– Когда мне было четыре, ты научила меня рисовать банан. Я в жизни не видела бананов и не знала, как их рисовать.
– Но ты все прекрасно поняла. И банан получился как настоящий, хотя ты в жизни их не видела. О Танечка…
Она замолчала.
– Что, бабушка…
– Ах, снова стать молодой…
– Не знаю, заметила ли ты, но и молодые не так уж стойко держатся.
– Не они, – покачала головой бабушка, приоткрыв глаза. –
Наутро Татьяна принесла два ведра воды и отправилась в магазин, а когда вернулась, бабушка уже была мертва. Лежала на диване, накрытая одеялами и пальто, холодная и неподвижная.
– Я пошла будить ее, но уже было поздно, – плакала Марина.
Женщины собрались вокруг умершей.
Наконец Марина, шмыгая носом, отошла и направилась к столу.
– Нужно поесть.
Мама кивнула:
– Да, пора завтракать. Я сварила немного цикория. Саркова топила плиту своими дровами, и я сумела вскипятить воду.
Они уселись за стол, и Татьяна разрезала паек на две порции: чуть больше полукилограмма на сейчас, чуть больше полукилограмма на потом. Поделила утренний кусок, и каждый съел свой ломтик: сто двадцать пять граммов.
– Марина, – твердо велела Татьяна, – приноси свой хлеб домой, поняла?
– А как насчет бабушкиной доли? – жадно спросила Марина. – Давайте и ее съедим.
Они так и сделали. Потом Марина, Даша и мама съели цикориевую гущу. Татьяна отказалась.
Она сказала матери, что пойдет в райсовет известить о смерти бабушки, чтобы те послали похоронную команду. Но мама повелительно сжала руку дочери:
– Погоди, Таня! Если ты туда пойдешь, все узнают, что бабушка умерла.
– И что же?
– А ее карточки? Нам перестанут выдавать на нее карточки!
Татьяна поднялась из-за стола.
– До конца месяца мы сможем получать на нее хлеб. Это еще десять дней.
– Да, но что потом?
– Знаешь, мама, так далеко я не загадываю, – бросила она, принимаясь убирать со стола.
