– Пушкин, – продолжала Татьяна, – говорит, что да, Ленинград был построен, но статуя Петра Первого ожила, словно в кошмарном сне, и вечно преследует несчастного Евгения, бегущего по чудесным, прямым как стрела улицам:
Татьяна едва заметно вздрогнула. Почему? Озноб? В такой жаркий день?
Александр притащил тяжелую чугунную сковороду.
– Таня, не могла бы ты спорить со мной и одновременно начинять пирог? Или я должен согласиться с тобой, чтобы наконец получить ужин?
– Шура, это цена Ленинграда. Параша мертва. Евгений тронулся умом и всюду видит Медного всадника, – бормотала Татьяна, раскладывая начинку на листе теста и защипывая края. – Думаю, Параша вряд ли хотела умирать, а Евгений уж точно не хотел платить рассудком и предпочел бы жить в болоте.
Александр вновь уселся на стол, широко расставив ноги.
Он небрежно пожал плечами.
– Как бы то ни было, я считаю, что такие, как Евгений, – разумная цена за право жить в свободном мире.
– И разумная цена за построение социализма? – помедлив, выпалила Татьяна.
– Брось! Надеюсь, ты не сравниваешь Петра Великого со Сталиным! – взвился Александр.
– Отвечай!
Александр спрыгнул на пол.
– Уздой железной, Татьяна, но в свободный мир! Не в
– И все же гибель есть гибель, верно, Шура? – прошептала Татьяна, подходя ближе. – Гибель есть гибель.
– Я скоро погибну, если не поем, – проворчал Александр.
– Все, ставлю в печь.
Она сунула пирог в печь и нагнулась, чтобы вымыть лицо и руки. В избе стояла невыносимая духота, хотя двери и окна были открыты настежь.
– У нас есть сорок пять минут, – объявила Татьяна, выпрямляясь. – Что будем делать… нет. Подожди! Забудь, что я это сказала! Господи, ладно, но нужно же хотя бы смести муку со стола! Смотри, я белая, как призрак! И тебе это нравится, бесстыдник! Ох, Шура, ты ненасытен! Невозможно же делать это день и ночь…
О Шура, мы не можем…
О Шура…
О…
– Ты просто споришь назло мне, – заявила Татьяна, когда они ужинали под открытым, уже темнеющим небом, в котором бледно сиял полумесяц. Пирог все же допекся. Татьяна порезала помидоры и намазала черный хлеб маслом. – Потому что уверен, что гибель за Гитлера и гибель за Сталина – это одно и то же.
Александр проглотил огромный кусок пирога.
– Да, но я говорю о том, чтобы остановить Гитлера. Не дать ему поработить весь мир. Я союзник Америки и сражаюсь на стороне Америки. И буду сражаться до последней капли крови.
Татьяна подняла глаза.
– По-моему, пирог не пропекся, – мягко заметила она.
– Уже девять вечера. Я съел бы его сырым четыре часа назад.
Но Татьяна не собиралась отступать, возможно, потому, что считала себя правой.
– Возвращаясь к Пушкину, должна сказать, что Россия в образе Евгения не хотела реформ. И Петру следовало бы оставить все как есть.
– Да ну?! – воскликнул Александр. – Какую Россию? Когда вся Европа вступала в эру Просвещения, Россия все еще оставалась в Средневековье! Построив Санкт-Петербург, Петр привнес в Россию культуру, французский язык, образование, ввел в моду путешествия. Впервые появились понятия аристократии и среднего класса. А театр? Книги? Книги, которые ты так любишь! Пойми, Толстой никогда не написал бы своих романов, если бы ни реформы Петра! Жертва Евгения и Параши означает, что победил лучший мировой порядок! Что свет восторжествовал над тьмой.
– Да, легко тебе говорить о чужой жертве! Не тебя преследовал бронзовый исполин!
– Взгляни на это с другой точки зрения, – посоветовал Александр, доедая хлеб. – Что у нас сегодня на обед, который плавно перетек в поздний ужин? Пирог с капустой. Хлеб. Почему? Не знаешь почему?
– Иногда я просто не пони… – начала она.
– Терпение. Через минуту поймешь. Мы питаемся кроличьей пищей, потому что ты не захотела вставать в пять утра, как я просил, чтобы наловить рыбы. Позже рыба не клюет, так ведь? Ты меня послушала?
– Иногда я слушаю… – вставила Татьяна.
– Верно. И в такие дни у нас есть рыба. Я прав? Разумеется. Конечно, просыпаться в такую рань не хочется, зато у нас есть настоящая еда!
Александр с удовольствием откусил кусок пирога.
– Отсюда мораль: великие деяния стоят великих жертв. Я имею в виду и Ленинград. Он стоил всех жертв.
– А Сталин? – вырвалось у Татьяны.
– Нет, нет и нет!
Он поставил тарелку на одеяло.
