Медовый месяц в улье полностью

Общую канву Фостер уже знал, так как Пэгглхэм относился к Пэгфордскому округу. Поэтому первый рапорт Селлона поступил к нему через десять минут после рапорта из Снеттисли. Не умея находиться в двух местах одновременно, он тогда позвонил в Брокс-форд и спросил указаний. Кирк велел ему отправляться в Снеттисли: убийством он (Кирк) займется лично. Вот так Кирк всегда оттирает его от важных дел. Вернувшись в Пэгфорд, он обнаружил крайне неудовлетворительный рапорт Селлона – и ни самого Селлона, ни новостей о нем. Пока Фостер это переваривал, его вызвал Кирк. Вот он прибыл и готов выслушать все, что суперинтендант хочет ему сказать. И действительно, пора бы уже что-нибудь ему сказать. Но то, что сказал Кирк, ему не понравилось. И по мере того, как эта позорная история обрастала новыми подробностями, Фостеру все больше казалось, что его обвиняют – но в чем? Похоже, в том, что он не кормит грудью селлоновского младенца. Какая вопиющая несправедливость! Неужели суперинтендант рассчитывал, что Фостер станет проверять семейный бюджет всех деревенских констеблей в округе Пэгфорда? Надо было раньше заметить, что этот молодой человек “чем-то озабочен”, – гм, вот, значит, как. Констебли всегда чем-то озабочены – как правило, шашнями с молодыми девицами или завистью к коллегам. Ему хватало возни с сотрудниками пэгфордского участка, а женатые полисмены в маленьких деревушках обычно способны сами о себе позаботиться. А если они не в состоянии содержать себя и свои семьи на крайне щедрое жалованье и довольствие, то и семью заводить незачем. Фостер видел миссис Селлон и счел вертихвосткой, до свадьбы была смазливая и вся в побрякушках. Он ясно помнил, как предостерегал Селлона от этого брака. Если бы, попав в финансовые затруднения, Селлон пришел к нему (как ему и следовало, тут Фостер был полностью согласен), он бы напомнил, что ничего иного и не следовало ожидать, если пренебрегать советом вышестоящего офицера. Он бы также подчеркнул, что если отказаться от пива и сигарет, то можно сэкономить немалые деньги, помимо спасения собственной души, – если предполагать, что у Селлона есть какой-то интерес к этой бессмертной субстанции. Когда он (Фостер) служил констеблем, он каждую неделю откладывал значительную сумму. – Добрые сердца дороже венца, – говорил Кирк, – и тот, кто это сказал, сам удостоился венца[184]. Обратите внимание, я не говорю, что вы где-то пренебрегли своим долгом, – но такая жалость, что карьера молодого парня будет разрушена только из-за того, что ему вовремя не помогли делом или добрым советом. Не говоря уже об этом подозрении, которое, надеюсь, не оправдается.

Для Фостера это было чересчур, и больше молчать он не мог. Он объяснил, что предлагал помощь и добрый совет, когда Селлон надумал жениться, однако не заметил никакой благодарности.

– Я сказал ему, что он делает глупость и что эта девчонка его погубит.

– Вот как? – спокойно ответил Кирк. – Ну, тогда неудивительно, что он не обратился к вам, когда попал в переплет. Я и сам бы не пришел к вам на его месте. Видите ли, Фостер, когда молодой парень на что-то решился, ни к чему обзывать его избранницу. Этим вы только отношения испортите и поставите себя в такое положение, из которого ничего хорошего не выйдет. Как я ухаживал за миссис К., я бы ни слова против нее слушать не стал, хоть от самого главного констебля. Ни за что. Просто поставьте себя на его место.

Сержант Фостер кратко ответил, что не может поставить себя на место человека, натворившего глупостей из-за юбки, – и еще менее может понять присвоение чужих денег, нарушение служебного долга и неспособность написать нормальный рапорт своему непосредственному начальнику.

– Я ничего не смог разобрать в рапорте Селлона. Он его принес, но так и не доложился толком Дэвидсону, который дежурил в участке, а теперь куда-то подевался и никто его не может найти.

– Это как?

– Он не вернулся домой, – сообщил сержант Фостер, – не звонил и ничего не передавал. Не удивлюсь, если он сбежал.

– Он в пять вечера был здесь и искал меня, – сказал несчастный Кирк. – Принес рапорт из Пэгфорда.

– Он написал его в участке, как мне доложили, – ответил Фостер. – И оставил кучу стенографических заметок, которые сейчас перепечатывают. Дэвидсон говорит, что они неполные. Я думаю, они обрываются там, где…

– А вы чего хотите? – прервал его Кирк. – Не думаете же вы, что он станет записывать собственное признание? Бросьте… Меня другое беспокоит: если он был здесь в пять, то мы должны были его встретить на пути отсюда в Пэгглхэм, раз уж он направлялся домой. Надеюсь, он не натворит глупостей. Только этого нам не хватало. Может, он сел на автобус – но где тогда его велосипед?

– Если он и сел на автобус, то до дома он на нем не доехал, – мрачно сказал сержант.