Когда мы прилетели в Нью-Йорк, Мак попытался заключить новую сделку на выпуск фильма и ничего, кроме чипсов, не ел, а за все выходные проспал не больше двух часов. Я была в отупении. Думая об Эде, я не испытывала ничего, кроме раздражения, пребывала в настроении «ну и хорошо, что избавилась от него», но в душе знала, что хотя он и не прав насчет моих служебных обязанностей, но в чем-то имеет свой резон, поскольку я ставлю их выше моих обязательств по отношению к нему. В одно из свободных мгновений я позвонила Флоре.
– Эй, – сказала я, – мы на одном континенте.
– Классно, – ответила она.
– Эд меня бросил, – сообщила я и изложила ситуацию, забыв про все его доводы и взвинтив себя уверенностью в своей правоте.
– Ничего удивительного, – сказала Флора. – Эти выходные, вероятно, многое для него значили. Почему ты такого не допускаешь?
– Не знаю, – ответила я. – Он просто помешался на этих загородных экскурсиях. Бой-скаут хренов.
– Ты чудовище, – сказала Флора.
– Это давно известно, – ответила я.
– Он наверняка собирался сделать тебе предложение, курица ты этакая! – сказала она.
Я прилетела обратно в Лондон в воскресенье ночью и чувствовала себя очень странно. Можно сказать, меня обуревали сложные чувства. Не выхватила ли я поражение из пасти победы? Или это было удачным спасением? Все еще больше запутывалось тем, что рядом со мной сидел импозантный банкир и усердно меня поил. «Ага, – подумала я, – вот мой будущий муж. Теперь все обрело смысл – судьба спасла меня от предложения Эда, чтобы я могла сидеть в самолете с этим мужиком, потому что он и есть Тот Единственный». Когда я спросила его, где он работает, он ответил: «В „Голдман Сэч"» – таким тоном, будто я тут же брошусь с ним в гальюн и сделаю ему минет. Меня немного смущало мое отупение и его внешность. В надежде на то, что он все-таки не полный идиот, несмотря на очевидность обратного, я продолжала болтать с ним и пить.
В конечном итоге в вечерних сумерках под аккомпанемент храпа в бизнес-классе он взял мою руку и положил на выпуклость у себя под пледом. Я пришла в ужас – вы, конечно, можете подумать, что я не имела права приходить в ужас, но на меня иногда находят эти приливы наивности, и я действительно не думала, что дойдет до этого.
Я отобрала у него руку. Он сказал:
– А ты, блин, игривая сучка.
Он, оказывается, думал, что я играю, но это же и обернулось против него. Я оцепенела от стыда. Помню лишь то, что мышцы у меня на шее напряглись, чтобы с достоинством отвернуться. Я чувствовала себя так, как на школьной площадке в детстве, когда мама приходила забирать меня и я радостно бежала к ней во всю прыть и вдруг оступалась и падала лицом в грязь – земля неслась мне навстречу, чтобы дать оплеуху, разбить нос, ободрать коленки и вообще напомнить о том, что я не непогрешима, что жизнь трудна и в ней то и дело случаются неприятности.
Так что не стоит слишком много о себе мнить!
Мне показалось, что прошло несколько часов, хотя на самом деле всего несколько мгновений, прежде чем я пересела в другое кресло.
Теперь настал мой черед устраивать глобальные катастрофы. Я чувствовала себя совершенно одинокой. До меня дошли наконец все последствия того, что я, возможно, упустила Эда. Эда, который в миллион лет не скажет ничего подобного. Я настолько перепила и так себя ненавидела, что даже не смогла заплакать.
Я добралась до дому на такси, чувствуя себя невероятно потрепанной. В то время я жила в довольно невзрачной двухкомнатной квартирке в Килбурне, куда переехала от Деллы в начале холодной войны. Квартиру я снимала и потому не очень о ней заботилась. Гостиная-столовая была еще туда-сюда, но спальня определенно угнетала—с коричневыми геометрическими обоями, которые, казалось бы, говорили: возможно, вы думаете, что жизнь имеет смысл, а на самом деле в ней нет никакого смысла, и если вам нужны для этого доказательства – так вот они!
От жизни в такой обстановке моя неопрятность возросла сверх всякой меры – так что в целом квартира напоминала что-то вроде выгребной ямы.
Эд, часто остававшийся у меня, поскольку делал у себя ремонт, то и дело говорил: приподними свою задницу и переклей хотя бы обои. Но всякий раз, когда я думала об этом, обои мрачно смотрели на меня и подчиняли своей воле. Так что руки у меня до них так и не дошли.
Я вставила ключ в замочную скважину, но, прежде чем повернула его, дверь распахнулась, и меня встретил Эд. Эд и приветливый запах свежесваренного кофе.
– Мне очень жаль, – сказал он.
– А мне еще больше, – ответила я.
– Ты выглядишь ужасно, – сказал он.
– Мне нужно помыться, – ответила я.
– Прими душ, – сказал он.
