Катя послушно присела. «Хорошо бы действительно выкинуть все это из головы. Почему меня так на этом заело? Почему в голове, помимо воли, то и дело прокручиваются обрывки разговоров, картинки из прошлого? Наваждение. Необходимо додумать что-то, в свое время недодуманное. Но почему оно являет мне себя в виде детектива?»
С «девочками» они в эти дни созванивались более или менее регулярно — из-за Жени. Чтобы не тревожить Федора звонками, договорились так: Лера звонит ему, а потом обзванивает остальных — по цепочке. Много раз подряд Федор говорил одно и то же: без изменений. И вдруг — радость! Врачи сказали: наблюдается положительная динамика. Долго боялись говорить и вот — сказали! Конечно, тут никаких гарантий и радоваться надо осторожненько, но все-таки, все-таки… Немного от сердца отлегло.
Было еще несколько встреч с Никой, но каких-то невразумительных. Сначала Ника плакала, жаловалась на Илью, но в ответ на Катины уговоры плюнуть и жить дальше — вдруг начинала говорить, что Илья здесь вообще ни при чем, а просто все пошло куда-то не туда, вся жизнь… Выглядела при этом очень хорошо, просто отлично — изящная, элегантная, очень удачная стрижка, все такое. Потом вдруг в один прекрасный день пришла совсем в другом настроении — веселая, возбужденная. Оказалось, что откуда-то из подземных глубин вдруг возник Андрей, о котором сто лет не было ни слуху ни духу. Причем возник в состоянии нежном и покаянном, со словами, что не было в его жизни большей глупости, чем его поведение с Никой, и большей беды, чем их расставание. Ника показала фотографию в телефоне — примерно такой же, как был, седины, разумеется, побольше, но кому это мешает. Катя, поколебавшись, все-таки не выдержала и спросила: а помнишь, как он тогда, на даче, спорил с Васькой? Как говорил, что не надо рассказывать правду, нельзя позорить родную мать? Ника смотрела расстроенно:
— Не помню. А ты уверена? Может, это не он? Я помню, как Сашка… что-то такое, в этом духе. А про Андрея не помню.
— Вообще-то да, уверена, — вяло пробормотала Катя, не очень понимая, как вести себя дальше.
— А знаешь, это как-то чудн
— Помню… Не знаю я, Никуш… — Катя не выдержала и пошла на попятный. — Посмотришь, в конце концов, что и как.
Вообще действительно странно. Можно предположить, что во время спорадических вспышек романа им было не до политики. А с другой стороны, предположить никак нельзя, потому что — когда все это было? В перестройку! А кто в перестройку не говорил о политике? Да нет, говорили, конечно, не могли не говорить! А тогда — что же? Нику ничего не насторожило. Может, у него заскок именно на почве люстрации? А вообще — пусть разбираются сами, не мое это дело. И Катя решительно выкинула Андрея из головы.
Однако, как выяснилось, ненадолго.
Позвонила Лера и позвала всех в гости — выпить за Женькино здоровье. Именно так: не отпраздновать улучшение, потому что все-таки рановато, а просто посидеть вместе и выпить за ее здоровье. Сказала, что особенно ничего готовить не будет, заранее извинилась, а сама напекла каких-то немыслимых пирогов, и все они, проклиная ее на разные лады — прощай, диета! такие соблазны! — объелись до неприличия. За столом с ними сидел Леркин сын Гоша, здоровенный баскетболист, улыбчивый и симпатичный. Об анонимках не вспоминали. Пили за Женькино выздоровление, и когда Гоша спросил, нашли ли того, кто это сделал, просто ответили: нет, подлец сбежал, было темно, никто ничего не заметил. Но и потом, когда Гоша ушел, продолжали говорить о всякой всячине, не касаясь ни анонимок, ни истории с Женькой. Катю это вполне устраивало, она чувствовала себя как бы в долгу перед Лерой — та возлагала на нее такие надежды!
О Васиных делах заговорили случайно. Нике позвонил Илья, она вышла поговорить на кухню, потом вернулась и сказала, вздыхая: как же хорошо, когда мужик такой уравновешенный, спокойный, как Вася… В подтексте было — конечно, не такой, как Илья.
— Ха! Спокойный! — отозвалась Мирела. — Сегодня прочитал одну статейку и полчаса на стенку лез.
— Какую статейку? — поинтересовалась Катя.
— А вы не читали? Сегодня вышла, «Правда и ложь о Катыни». Ну там, разумеется, не только о Катыни, а обо всех трех местах, где их расстреливали. Катынь — это теперь как бы общее название. Ну вы понимаете.
— И что там? — спросила Лера.
— Как что? — Катя сердито махнула рукой. — Ясно что. Все — поклеп, геббельсовская пропаганда. Что же еще, если Вася озверел. Я одного не понимаю: зачем это читать? Ну хорошо, ладно, я не права. Васе, наверное, надо знать, быть в курсе. Но нельзя же на это всерьез реагировать! Так же можно с ума сойти.
