Леночка смотрела на расписку как загипнотизированная и беззвучно шевелила губами. Катя вздрогнула, спохватилась и поспешно захлопнула папку.
— Леночка, я тебя очень прошу, никому пока не говори, ладно? Нужно просмотреть все эти бумаги… как следует, внимательно… и потом решить, что делать.
— Далила? — одними губами проговорила Леночка. — Далила?
Катя сказала: да, спасибо, голова хорошо проветрилась, теперь сяду, поработаю. Плотно закрыла дверь и вытащила из сумки папку. Страшно хотелось курить, но было никак нельзя — она давно бросила, давным-давно, тысячу лет не курила, Варька сразу поймет, что что-то случилось. Итак. Итак.
Как же он это вынес? На себе, по одному листочку? Впрочем, в тот момент у них там наверняка было что-то вроде истерики, ну и бардак, конечно, все рассыпалось.
О них, об их компании, против ожидания — ни слова. Всё — ленинградские дела, до переезда в Москву.
Такого-то числа собирались по такому-то адресу. Присутствовали такие-то. Говорили о том-то. Обменивались такими-то книгами (вариант: рукописями). Договаривались о перепечатке и дальнейшей передаче.
Имена были частью знакомые, частью — знакомые смутно, частью — совсем незнакомые. И вдруг.
«…5 октября в квартире Санина-Мирского открылась выставка. К сожалению, я не смогу перечислить всех посетителей: люди приходили и уходили, не все были мне знакомы. Из наиболее близких Анатолию людей присутствовали такие-то…» Опять имена разной степени понятности, и вдруг — Стас. А почему нет? Так и должно было быть. «Среди гостей присутствовали иностранцы: два француза и один американец. Все трое — корреспонденты каких-то изданий, я не сумела понять, каких именно. Анатолий хорошо с ними знаком. Они брали у него интервью, фотографировали картины. Речь шла о публикации в журналах и издании каталога. В интервью Анатолий говорил о том, что советская власть душит свободу в любых ее проявлениях. Перечислял художников и писателей, арестованных за творческую независимость (употреблял слово “нонконформизм”). Еще говорил, что ненавидит советскую власть, но уезжать из страны не хочет. Говорил о тоталитаризме, об отношениях искусства и власти в тоталитарном государстве. Комментарии давали также некоторые гости, в том числе такие-то…» Стас упомянут снова. «Большинство из тех, кого я перечислила выше, оставались в квартире почти всю ночь. Было выпито много водки. После ухода гостей мы с Анатолием о политике не говорили…»
Кате стало физически нехорошо. «После ухода…» То есть… То есть что же это получается?.. Кажется, Стас говорил, что у Толи — большая любовь, какая-то девушка, совсем молоденькая, очень красивая. Говорил? Или мне это снится? Да нет, говорил, конечно! И когда Толю арестовали, говорил, Господи, он был такой счастливый в последнее время, за всю жизнь я его таким счастливым не видел.
Во всех оставшихся бумажках говорилось о Толе. Ходил туда-то, встречался с таким-то, говорил то-то… Видимо, ее приспособили к делу, дали конкретное задание. И кстати… если дали ей кличку Далила — то что же, с самого начала назначили ей амплуа, что ли? Очень может быть. Кошмар какой-то.
А ведь получается, что она и Катиной жизни коснулась, еще тогда, сто лет назад, unbekannterweise[6], как говорят немцы. Еще как коснулась! Катя вдруг обнаружила, что уже не сидит, а бессмысленно мечется по комнате. Ох, сигарету бы сейчас… Полцарства за сигарету.
Варька постучала в дверь, сказала, что они с Антоном уходят в кино. Напоследок спросила, все ли в порядке. Катя сказала: да-да, все нормально, и подумала: конспиратор из меня никакой. Все ли в порядке — это, конечно, значит одно: чувствует, что не в порядке, и не знает, как подступиться.
Как только за Варькой захлопнулась дверь, она вышла на кухню. Порылась в ящиках — кто-нибудь из гостей вполне мог когда-нибудь оставить полупустую пачку. Сигарет не нашлось, и она странным образом вдруг остыла к этой идее. Налила себе холодного чаю, подошла с чашкой в руке к окну и уставилась в темноту.
Ничего там не было особенно интересного — за окном. Тьма египетская, ничего, что снаружи, не видно, а потому по ту сторону все то же, что и по эту, — продолжение кухни и вместо уюта ощущение такое, что попал в клетку. Катя попробовала погасить свет. Призрачная кухня немедленно растаяла, за окном обнаружились дома, сплетенные ветки, снег, тусклые фонари. Машины. Катя вздрогнула. Вот ведь — а казалось, уже отпустило. Нет, так тоже не годится. Теперь у нее возникло ощущение, что улица бесцеремонно лезет в окно. От клаустрофобии до агорафобии без малейшей паузы.
Ну хорошо, вот — торшер, промежуточный вариант, прекрасный компромисс, — и хватит уже всей этой ерунды, необходимо сосредоточиться и понять, как теперь действовать.
Машины за окном ее подстегнули. Она подумала: в конце концов, у меня есть вполне определенная задача. Обеспечить безопасность себе и прочим, которые… в зоне риска. И теперь я могу это сделать в любой момент. Значит, этим и займемся, а все прочее пусть пока подождет. При таком подходе следующий шаг очевиден. Но вот смогу ли… смогу ли я его сделать?
