– Какова твоя цена? – спросил Петр. – Я тоже слышал старые истории, и там всегда есть цена.
– Как хочешь. Отдай мне твою дочь, и у тебя будет покой.
Петр посмотрел на Васю. Их взгляды встретились, и он увидел, как она судорожно вздохнула.
– Это – последнее дитя моей Марины, – заявил Петр. – Это моя дочь. Мужчина не откупается чужой жизнью. Тем более, жизнью своего собственного ребенка.
На мгновенье воцарилась полная тишина.
– Я предлагаю тебе свою, – сказал Петр и бросил свое копье.
– Нет! – завопила Вася. – Батюшка, нет! Нет!
Медведь прищурил свой единственный глаз: он медлил.
Внезапно Петр с голыми руками кинулся на грудь цвета лишайников. Медведь действовал инстинктивно: он отшвырнул мужчину ударом лапы. Раздался громкий треск. Петр отлетел тряпичной куклой и упал на снег лицом вниз.
Медведь взвыл и прыгнул к нему, однако Вася уже вскочила, забыв свой страх. Она издала вопль ярости, и медведь снова обернулся.
Вася запрыгнула Соловью на спину. Они понеслись прямо на медведя. Девушка плакала; она забыла о том, что у нее нет оружия. Камень на ее груди горел холодным огнем и бился, как еще одно сердце.
Медведь широко ухмыльнулся, по-собачьи выкатив язык наружу.
– О, да! – сказал он. – Иди сюда, ведьмочка, иди сюда. Ты пока недостаточно сильна против меня и никогда не станешь достаточно сильна. Иди ко мне и присоединись к своему бедному батюшке.
Однако говоря эти слова, он стремительно уменьшался в размере. Медведь стал человеком – щуплым, ежащимся мужичком, смотревшим на них снизу вверх единственным слезящимся глазом.
Белая фигура возникла рядом с Соловьем, и белая рука коснулась напряженной шеи жеребца. Конь вскинул голову и замедлил бег.
– Нет! – крикнула Вася. – Нет, Соловей, не останавливайся!
Однако одноглазый съежился на снегу, и она почувствовала, как Морозко прикоснулся к ее руке.
– Хватит, Вася, – сказал он. – Видишь? Он связан. Все позади.
Она уставилась на щуплого человечка, ошеломленно моргая.
– Как?
– Такова сила людей, – объяснил Морозко со странным удовлетворением. – Мы, живущие вечно, не знаем отваги, и не любим настолько сильно, чтобы отдать свою жизнь. Петр Владимирович умрет, как он и пожелал бы. Все позади.
– Нет! – сказала Вася, высвобождая руку. – Нет…
Она спрыгнула с Соловья. Медведь с ворчанием отпрянул, но она о нем уже забыла. Она бросилась к отцу. Алеша оказался рядом с ним раньше нее. Он отодвинул край отцовской шубы. От удара у Петра сломались все ребра на одном боку, и на губах пузырилась кровь. Вася прижала ладони к ране. Ее руки стали горячими. Слезы капали прямо на закрытые глаза отца. Посеревшее лицо Петра чуть порозовело, глаза открылись. Когда его взгляд упал на Васю, он оживился.
– Марина! – прохрипел он. – Марина!
Он тихо выдохнул – и больше не дышал.
– Нет, – прошептала Вася. – Нет!
Она погрузила кончики пальцев в обмякшую плоть отца. Его грудь внезапно расширилась, словно кузнечные мехи, но глаза остались погасшими, неподвижными. Вася чувствовала вкус крови от прокушенной губы и боролась со смертью так, словно она была ее собственной, словно…
Холодные руки схватили обе ее руки, отбирая у них тепло. Вася попыталась высвободиться – и не смогла. Голос Морозко холодным дуновением коснулся ее щеки.
– Оставь, Вася. Он это выбрал. Ты не можешь это изменить.
– Нет, могу! – прошипела она, задыхаясь. – Это должна была быть я. Отпусти!
Ее руки внезапно освободились, и она стремительно обернулась. Морозко уже отстранился. Она посмотрела в его лицо – бледное, равнодушное, жестокое… и чуть-чуть доброе.
– Слишком поздно, – сказал он.
Вокруг ветер подхватил эти слова: «Поздно, поздно…»
А потом хозяин зимы вскочил на спину белой кобылицы позади еще одной фигуры, которую Вася смутно видела только краем глаза.
– Нет! – крикнула она, бросаясь им вслед. – Подождите! Батюшка!
Но белая кобылица уже умчалась в лес и растаяла в темноте.
Тишина наступила внезапно и была абсолютной. Одноглазый ускользнул в кусты, черти исчезли в зимнем лесу. Русалка на ходу прикоснулась мокрой рукой к Васиному плечу.
– Спасибо, Василиса Петровна, – сказала она.
Соловей ласково трогал ее губами.
Вася ничего не замечала. Она невидящим взором смотрела перед собой, сжимая медленно холодеющую отцовскую руку.
– Посмотри, – хрипло прошептал Алеша, не вытирая мокрых глаз, – подснежники умирают.
Он был прав. Теплый, тошнотворный, пропахший смертью ветер похолодел и усилился, и цветы никли, падая на мерзлую землю. Еще не наступила середина зимы, до их поры было еще далеко. Вскоре останется только громадный дуб с кривыми ветвями. Деревня лежала за ним: теперь ее было хорошо видно, и до нее было рукой подать. Рассвет уже наступил, день был холодным.
– Связано, – сказала Вася. – Чудовище связано. Батюшка это сделал.
Она протянула руку и сорвала поникший подснежник.
– Как батюшка здесь оказался? – в тихом изумлении спросил Алеша. – Он… так смотрел. Словно знал, что делать, как и почему. Он сейчас с матушкой, по Божьей милости.
Алеша перекрестил тело отца, разогнулся, прошел к Анне и повторил этот жест.
Однако Вася не шевелилась и не отвечала.
