Шура и сама была бы рада не видеть больше Настю, и после того случая даже расторгала с нею договор. Но после снова пожалела её, когда та пришла каяться и обещала больше не пить, и с документами являться вовремя! Шура ей не поверила тогда, и даже накричала на неё, высказав всё наболевшее.
– Сколько можно, скажи?! – зло выговаривала тогда Шура сидевшей перед нею Насте, – Ты чего мне жалуешься на жизнь? Ты вообще понимаешь, кому ты жалуешься?! Я с ребёнком осталась одна, без мужа, да еще и жилья лишилась! И я почему-то в бутылке себя не топлю! А ты что?
– Я понимаю, Шур…, – тихо отвечала Настя, – Только и ты меня пойми… на меня все смотрят, как на прокажённую… что муж у меня – убийца… Я иногда думаю, что они и про меня такое же думают, будто я такая же, как он…
Шура тогда поставила себя на место Насти… и пожалела её. У каждого свой путь, свои трудности, и не ей эту Настю судить. Договор они тогда снова заключили, но Настя слово своё сдержала – документы приносила вовремя, и нетрезвая больше в офисе Шуры не появлялась. Да и вообще, занялась собой, взяв себя в руки! И как-то даже принесла Шуре в благодарность баночку кофе и конфеты. А Шура… хоть и не верила, что такие люди, как Настя, могут измениться, всё же была рада за неё.
Суровая в тот год выдалась зима в этих краях. Шура закутывала Алёшку по самую макушку, когда вела его в садик, благо, идти было недалеко. Садик, расположенный прямо во дворе дома, очень Шуру выручал. Мама уехала в Бобровку, как и планировала, старый бабушкин дом был отремонтирован и жить в нём стало удобно. Наталья обзавелась небольшим хозяйством, ждала на выходные дочку и внука, и частенько отправлялась на посиделки к своей подруге в Медвежий Яр.
Осенью тихое горе вновь посетило усадьбу, ноябрьским утром, неожиданно для всех не стало Варвары… Присела на табурет, минутку передохнуть, оперлась локтем на старый дубовый буфет, прикрыла глаза и… всё. Вошедший в кухню Архип Фомич сперва подумал, что жена задремала…. Осиротела тёплая и гостеприимная кухня Медвежьего Яра, каковой она была благодаря любви и заботе её хозяйки, любившей и своё занятие, и обитателей дома беззаветно и горячо. Вместе с Варварой будто ушла частичка жизни, частичка тепла из белокаменных стен, и даже печка теперь топилась не так жарко, и чайник кипел как-то не так…
Архип Фомич сник после кончины жены, ходил по засыпающему на зиму саду, тут и там что-то поправляя, иной раз останавливаясь и задумчиво глядя вдаль. Растерянно оглядывался по сторонам, словно ожидая, что вот сейчас выйдет на крылечко Варвара, уткнёт руки в бока, от чего станет похожей на сахарницу, и прокричит:
– Дед, ты чего там раздетый бродишь?! Ветер какой сегодня! Или простудиться хочешь? Иди в дом, надень ватник!
Но только ветер шумно гулял в ветвях старых яблонь, многие из которых сам Архип Фомич помнил ещё юными деревцами, а теперь ласково поглаживал морщинистой рукою твёрдую кору. И на сорок дней не пережил он свою любимую Варюшку… Ранним утром позвал Лизавету:
– Лизанька, что-то нехорошо мне… Как знал, вчера рубаху чистую надел…, – негромко говорил он Лизе, сжимавшей его холодную сухую руку, – Ты по мне не плачь… не плачь… пора мне. Фёдора позови, проститься и с ним нужно.
– Я сейчас, Федю за врачом пошлю! – Лиза кинулась к двери, – Федя! Фёдор!
– Не надо врача, не ходите никуда. Всё равно не поспеете, да и нет лекарства от старости.
Поговорив с родными, утешив плачущую Лизавету, Архип Фомич светло улыбнулся, умиротворённо вздохнул и сказал:
– Вы идите, а я посплю чуток. До обеда может дотяну, Варя сказала, на обед будут голубцы…
Тихо сидел Фёдор на стуле рядом с Архипом Фомичем, который заменил ему и деда, и отца, который знал все мальчишеские его секреты и заботы. Так и заснул Архип Фомич, ушёл куда-то туда, где готовит ему Варя на обед его любимые голубцы…
– Ну вот, остались мы с тобой одни, – сказала Елизавета сыну, – Пустеет усадьба, как сад осенний…
Наталья горевала вместе с подругой, и думала – такая она, осень жизни, время тихих потерь, хоть и ожидаемых, но от этого не менее горьких. Словно дым, который разносил по округе ветер, когда осенью сжигают сухие ветки и листья, прибирая на зиму сад, от которого щиплет глаза и першит в горле.
– Федь, а ты дай мне фотографию ту, где дедушка и тётя Варя вместе, я его в городе отдам в мастерскую, там сделают реставрацию, и еще пару напечатают, – говорила Феде приехавшая по такому горькому случаю Шура, – Эта немного выгорела, пока у них в комнате на стене висела…
– Хорошо… спасибо, – Фёдор сидел на небольшом табурете у печи, где всегда любил сидеть дед Архип, и ловко орудовал маленьким ножиком.
В его руках из деревянного сучка-закорючки получался маленький медвежонок, и Алёшка, который сидел перед ним на корточках, не сводил с ловких рук Фёдора восторженного и удивлённого взгляда.
– Вот, держи, Алексей! Мишутку тебе сделал, пусть тебе другом будет, – сказал, улыбнувшись Фёдор и подбросил радостного малыша чуть не к самому потолку, – А ты подрос, вон какой стал!
