Через час все было кончено: кордон пылал, помогая рассвету доконать ночные сумерки. Часть гарнизона была перебита, часть взята в плен; нескольким японцам удалось уйти в тыл. Пограничники потерь не имели.
Эта победа воодушевила всех: штурмовая группа расчистила полевой части путь в глубь Маньчжурии. И на рассвете через Амур стали переправляться стрелковые батальоны.
Штурмовая группа шла дальше, преследуя отступающего врага. Разведка донесла, что уцелевшие после разгрома ближних кордонов японцы стекаются в белоэмигрантскую станицу Рождественскую, спешно роют окопы, готовятся к обороне. Командир штурмовой группы, в которую влилась группа с соседней заставы, решил с ходу атаковать Рождественскую.
Но когда цепь пограничников просяным полем приблизилась к окраине станицы, японские пулеметчики открыли из своих «гочкисов» кинжальный огонь; били с каких-нибудь сорока метров. Сразу все смешалось: кто упал, сраженный очередью, кто залег в просе. Анатолий, в горячке, пробежал еще с десяток шагов, исступленно крича «ура» и стреляя из автомата. Оглянувшись, он увидел, что остался один. Не успев ни о чем подумать, рухнул в просо: очередь из «гочкиса» ударила его ниже колен.
В себя Анатолий пришел от острого запаха: кто-то совал под нос пузырек с нашатырным спиртом. Он приподнял опухшие веки, но перед глазами зарябили круги.
— О, он оживает! — радостно сказал мужской голос по-русски.
— Это очень приятно. Влейте ему в рот спирта, — ответил другой голос тоже по-русски.
Наконец Анатолий пришел в сознание окончательно. Он лежал на траве, в тени, под навесом сарая. Приподнявшись на локтях, он увидел справа трех японских офицеров, похожих друг на друга, как стертые пятаки: все трое были тщедушные, в очках, улыбающиеся. Анатолию захотелось зажмуриться от ужаса, но он этого не сделал и снова опрокинулся на спину. И это тотчас отдалось ноющей болью в перебитых ногах.
Один из японцев, майор, видимо старший, сказал:
— Нам очень приятно, что вы очнулись.
— Да, да, очень приятно, — подтвердили двое других.
Офицеры говорили на чистом русском языке — так, как могут говорить в японской армии только офицеры разведки.
— Пока вы были без сознания, — продолжал майор, — мы позаботились о вашей ране, сделали перевязку. Видите, насколько гуманна японская императорская армия.
И без всякой паузы закончил:
— А теперь нам нужны от вас некоторые сведения. Дадите их — и мы вам даруем жизнь, свободу, деньги…
Анатолий молчал, прерывисто дыша. Майор подошел ближе, присел на корточки:
— Молчание — знак согласия, как говорят у вас, русских. Отвечайте исчерпывающе: кто вы, из какой части, кто командир? Численность части? Ее задачи? Ну, ну, быстрей… Нам некогда… Да не бойтесь, о ваших показаниях никто не узнает: жители спрятались, сидят в подвалах, а мы… мы уйдем отсюда…
Анатолий не отвечал, глядя мимо японца. Тот начал терять терпение:
— Соображайте живей… Ну, я слушаю… — Он встал, присмотрелся к лежавшему пограничнику. — Не хочешь отвечать? Тогда будет плохо… Ну?
Майор что-то гортанно крикнул по-японски. Два других офицера и выскочившие из дома солдаты подбежали к нему. Он указал пальцем на Анатолия. Японцы подскочили к пограничнику, связали ему за спиной руки и стали избивать. Били палками, прикладами, сапогами. Били по лицу, по голове, по животу. Сам майор несколько раз ударил носком по раненым ногам.
Анатолий погрузился в забытье. Ему плеснули в лицо водой. Майор еще улыбался:
— Ну, как самочувствие? Ты мне что-то хочешь сказать? Не хочешь? Тогда будет плохо…
Он снова скомандовал по-японски. Солдаты подхватили пограничника, поволокли в глубь двора к сухому кедру. Поставили спиной к дереву и привязали крест-накрест веревками. Майор, закуривая, бросил:
— Последний раз предлагаю: или жизнь, или… Нет, смерти я тебе не обещаю. Но хорошая пытка будет…
Кололи штыками, жгли каленым железом, загоняли иголки под ногти, сорвали бинты с ран, посыпали солью. Пахло кровью, подпаленным мясом. Анатолий, бледный, в поту, в изодранной окровавленной одежде, обессилев, висел на веревках; голова безжизненно поникла. Когда он был в сознании, он только мычал. А когда терял сознание — стонал, плакал, выкрикивал в бреду бессвязные фразы. Японцы, вытянув шеи, вслушивались: «Мама, родная…» Майор давал знак, пограничника приводили в чувство — и пытки продолжались сызнова.
Анатолий молчал.
Майор, утомленный, достал платок, вытер шею.
— Пойдемте в дом, отдохнем, — сказал он офицерам. — А около русского поставить часового. Русские даже с перебитыми ногами могут уйти…
Возле Анатолия остался часовой. Забросив на плечо винтовку с ножевым штыком, он ходил взад-вперед размеренно, как на учениях. Солнце припекало, горячий воздух был недвижим. Жужжали золотистые жирные мухи. Часовой тупо наблюдал за их роем.
На просяном поле послышалась стрельба. Часовой замер. Анатолий приподнял голову, открыл глаза. О чем он сейчас думал? О товарищах или о смерти? О воинском долге или о матери? О родном городке или о Москве? А может, о том, что ему лишь двадцать лет и он еще не успел в своей жизни поцеловать ни одной девушки?