Свинцовые пули ударяли в массивную, еще живую тушу, разворачивались в теле раскаленными лепешками в несколько сантиметров диаметром. Пули из нарезного оружия, в никелевой «рубашке», рассекали кости, как топором, пробивали медведицу насквозь. Жуткий визг и вой сопровождал убийство, постепенно перешел в жалкий свистящий хрип, пока могучий зверь не замер, беспомощно дергаясь.
А второе впечатление графа состояло в крике малышей, забравшихся на деревья и звавших мать. Ему как гостю, дали первому палить по малышам, и он, больше всего стремясь, чтобы все кончилось быстрее, чтобы замолк, наконец, жалобный детский крик, пошел вокруг ствола, а малыши изо всех сил удирали от него, цепляясь когтями за ствол. Тогда Черноу раза три шагнул пошире, вскинул ружье… И поторопился. Оба медвежонка были ранены, теперь они еле держались на дереве и жалобно стонали; хозяева рукоплескали. Детенышей сняли с деревьев люди с нарезными винтовками, но впечатлений у Черноу оказалось многовато.
И здесь, в Саянах, он не особенно колебался:
— Nicht schiesen![3]
Граф кричал, что у него нет лицензии на отстрел медведя… На самом же деле не так трудно было представить дело, как историю про нападение и чистой воды самозащиту. После которой, естественно, в лагере образуется туша медведя, и должны же хозяйственные люди ее использовать… Вот убивать и правда не хотелось.
Хлынов все-таки поднял оружие. В десяти метрах от медведя промахнуться было бы мудрено. Граф встал на тропе, закрывая зверя от огня, раскинул руки:
— Ich sage schon: kein Schos![4]
Он видел, что Федор Тихий перехватил ствол ружья Володьки, что-то убеждающе мычит, делает знаки. В конце концов Саша Хлынов все-таки бабахнул, но в воздух, как и тогда, на дороге. Медведица рявкнула в ответ, и неизвестно, какой звук сильнее, но все-таки убралась искать другой водопой, обиженно ворча, раздавая шлепки медвежатам.
А граф демонстративно пожал руку Федору Тихому, и произнес долгую речь по-немецки, восхваляя предусмотрительность и логику именно этого проводника.
В этот раз глаза и лицо у Тихого были такие же, как и тогда, на дороге. Ну, зверь, ну большой и сильный, ну отогнали… Ну, не хотелось стрелять. Все обычное, все как всегда, таежные скучные будни.
Граф хорошо помнил, когда у Тихона стали другие глаза: на следующий же день, когда граф рано поутру отправился в лес с рулоном дорогой туалетной бумаги — крепированного пипифакса. Дело в том, что отсутствие современного туалета несколько угнетало графа, но со временем он даже стал находить некоторую прелесть в том, чтобы покакать на лоне природы. То есть конечно, проводники в два счета построили бы дощатое сооружение над ямой; ухмылялись бы, но строили: раз графу нужно, да еще если он платит валютой, какие вообще тут проблемы?! Только что такое это «дощатое сооружение»? Гигиены все равно никакой, все остается в яме под тобой, и не только отходы твоей лично жизнедеятельности, а всего отряда. Запах, возможность заразы, огромные синие мухи, абсолютно некультурное жужжание…
В лесу какать было несравненно интереснее: свежий ветерок, травы качаются, щекочут попу, летают не противные мухи, на которых не хватило ДДТ, а бабочки и жучки, и всегда можно увидеть что-нибудь интересное.
Вот только удаляться в лес под взорами десятков глаз граф Черноу все-таки стеснялся, и уходить старался рано утром, вставая еще раньше охотников. Непростое занятие, учитывая, что охотники вставали чуть ли не с первым светом. Но Черноу обычно удавалось, и тогда он (иногда еще в темноте) отходил от лагеря, не сопровождаемый ничьими взглядами, без неприятных попыток охранять его в лесу… Потому что одна из первых истин, кои усвоил Черноу — тайга так же «опасна», как лес под Веной или в Татрах[5]. И что ходить по тайге, соблюдая простейшие правила безопасности, он вполне может и один. Так что граф, повесив на плечо двустволку бельгийской фирмы «Даннхилл и сыновья», отправился мирно покакать перед началом бурного охотничьего дня. Шел граф по звериной тропе, на которой вчера чуть не убили медведицу, и от нее свернул прямо в лес. И прошел всего несколько метров…
Потому что на земле явственно виднелась лежка — попросту говоря то место, где совсем недавно лежал здоровенный медведище. Насколько Черноу мог разбираться в медведях, зверь был крупнее вчерашней медведицы. И что совершенно непонятно — пришел из чащи леса и прилег в нескольких метрах от тропы. Ревела медведица, кричали и стреляли люди, а он лежал и наблюдал, не выдавая себя ни движением, ни звуком. Ни запахом, что в той же степени невероятно. Это был какой-то непостижимый, ничем не пахнущий медведь. И поведение непостижимое: лежал, не сделав абсолютно ничего, не выдав себя ни звуком, ни движением.
Забыв про свой пипифакс, граф вышел на тропу и убедился — с того места, где он стоял вчера, где скопились люди, защищавшие лагерь, легко просматривалось место лежки. Стоило зверю встать в полный рост, и разве что слепой не обнаружил бы медведя в этом месте. Значит, зверь или залег здесь заранее, или подполз. Граф опять кинулся к лежке.
