…Никаких следов ползущего зверя! Следы спокойно идущего медведя тянулись из лесной чащи. Зверь пришел и улегся, спрятал себя там, где счел нужным, и пролежал очень долго. Залечь заранее именно здесь он мог только с одной-единственной целью: чтобы посмотреть, как люди управятся с медведицей. Для чего, в свою очередь, необходимо было знать, что сюда вечерами выходит медведица, предсказывать поведение людей… Пришел, пока все строили лагерь, чуть ли не на глазах людей, прилег и вот так лежал, пока не пришла медведица, и он смог посмотреть, что и кто станет делать… Этот медведь планировал, строил модели, чуть ли не предвосхищал события.
От лежки вели новые следы, и вовсе не в лес. Следы вели ближе к лагерю… Странные следы: такое впечатление, что медведь шел на цыпочках, опираясь только на подушечки лап. «Бог мой! — покрылся холодным потом граф. — Он же подкрадывался!». Однако ночью ничего не произошло; никто не напал на лагерь, никто не исчез и не оказался поранен. И понятно, почему — в нескольких метрах от палаток виднеется новая лежка. В этом месте зверь пролежал еще дольше, чем на первом, и так же на цыпочках осторожно ушел в лес.
Зверь не напал. Он никого не выслеживал. Он не хотел никого убивать и вообще не охотился. Зверь пролежал несколько часов как раз там, где сидели проводники, пили чай (и не только чай), вели долгие разговоры. Зверь вел себя так тихо, так осторожно, что профессиональные охотники даже не заподозрили его присутствия. Но что он мог тут делать, лежа совсем поблизости от костра, палаток и говорящих людей? Что, неужели слушать разговоры?!
Граф Черноу сам улыбнулся своим безумным мыслям, но скажите на милость, что же он еще мог предположить? Вот факты: медведь тихо пришел, полежал там, где должна была спустя несколько часов пройти медведица — прямо на лагерь. Потом он дождался темноты, и пользуясь темнотой, переместился в другое место, где ничего, кроме разговоров, его не могло бы заинтересовать. Так он лежал, слушал беседы людей, наблюдал за ними (в том числе естественно, и за Черноу), и так дождался, когда все лягут спать. Тогда медведь тихо-тихо, по-прежнему не обнаруживая себя ничем, удалился.
Да! И еще медведь каким-то непонятным образом изменил или уничтожил свой запах — потому что если даже медведь не источает «аромата» тухлятины, в которой обожает валяться, тяжелый запах зверя чувствуется за десятки метров. Вчера вечером, в темноте, ветер менялся несколько раз, но никакого запаха Черноу, хоть убейте, не слышал.
Трудно сказать, как долго стоял над этой лежкой Черноу; во всяком случае, стоял он до тех пор, пока его нашел здесь Федор Тихий. Вот тут, в сереньком утреннем свете, и состоялся первый раз диалог глаз австрийского графа и немого русского охотника.
«Они же разумные!» — говорил широко распахнутый взгляд графа. Граф постучал себя и Тихого по голове, а потом показал на лежку — для убедительности.
«Разумные!» — подтверждали и кивки, и глаза Тихого.
«Это не звери!» — уверял граф, показывая — у этого медведя нет ничего общего с другими зверьми.
«Конечно, ну какие там звери» — пожимал Федор плечами.
«Он здесь лежал, чтобы слушать нас!» — показал знаками граф, а Федор изо всех сил кивал.
«Да! Да!» — говорил Федор, как умел, — «Конечно, он пришел, чтобы нас слушать!».
Черноу сделал знак Федору, увел его к месту первой лежки.
«Он тут залег, когда солнце было еще высоко, а люди были вон там!» — показывал знаками Вальтер-Иоганн, — «Он тут лежал и ждал прихода медведицы, он хотел видеть, что мы будем делать!»
«Да!» — соглашался Федор Тихий, и в свою очередь махнул рукой, повел графа по следу, ведшему в глубину леса.
«Видишь, он ушел? Совсем ушел?» — махал Федор, показывая это графу.
«Да!» — решительно кивал головой граф, — «Да, он ушел…». И вопросительный взгляд: «Дальше что?»
Сложив руки лодочкой, изображая пасть медведя, Федор показал — вчера медведь мог напасть на лагерь, мог загрызть кого угодно. Граф Черноу кивал и кивал головой, отмахивал рукой, показывая: ну до чего же мог сожрать кого угодно!
«Но медведь не сделал этого!» — показывал Федор, — «Не сделал! Он мог навредить людям, но не навредил! И этот зверь больше не придет!»
Черноу не мог сказать всего, что он думает. Он только смотрел в глаза Федора своими расширенными глазами, а потом показал, как он дрожит, пригибается, закрывает лицо руками от страха, и ткнул в уводящий прочь след. «Я боюсь!» — должны были означать знаки.
И тут Федор Тихий, всегда помнивший субординацию, положил графу руку на плечо, изо всех сил стал показывать: не надо бояться! Зверь не вернется, и будет очень плохо, если на него начнут охотиться. Опять настал черед графу Черноу соглашаться.
