Впереди в поле зрения внезапно выпер огромный зеленый шар размером с воздушный мешок братьев Монгольфье. Находился шар не на стволе, а на ветке близ ствола. Енисеев обогнал Дмитрия, показывая дорогу, уткнулся головой в пористую стену. Руки тряслись, глаза стали сухие, как слюда. Вся поверхность дерева искрилась, как в детском калейдоскопе. Дмитрий что-то спросил, Енисеев разевал рот, но пересохшее горло только сипело. В черепе начали рваться бомбочки. Он слышал, что Дмитрий трясет его, но спасительно провалился в небытие.
Дмитрий перехватил бластер удобнее, из приклада выдвинулось острое лезвие. Зеленая ткань шара затрещала, из надреза полезло белесое. Уворачиваясь от брызг, Дмитрий яростно вспарывал межклеточные перекрытия. Сок выбрызгивался, шипел, вздувался ядовито-белесо-зелеными шарами.
Енисеев очнулся – лицо облепила слизь, не давая дышать. Голова трещала, он весь был сказочно мокрым, воздух как в русской бане, такой же влажный и жаркий. Зеленый купол уходит вверх, как в планетарии, вместо звезд так же медленно, как звезды, двигаются стада тлей. Ослабленное стенами солнце заливает этот мир призрачно-зеленым светом. Но всего лишь светом, а не сухим убивающим жаром!
Огромные квадратные клетки темнеют по краям, в середине каждой колыхается темное ядро. Весь галл расчерчен на мелкие ячейки и кажется укрытым маскировочной сетью. В плотном воздухе отражаются тени колыхающихся за галлом листьев. Сгущения воздуха двигаются, как зеленые призраки, меняют форму, размывают на части, трансформируются, и в каждом призраке Енисеев находил что-нибудь знакомое.
Тлей было множество, ближайшие от Енисеева поспешно вытаскивали хоботки, спешили отодвинуться. Стена еще пузырилась, безобразный нарост выпускал зеленые слюни, шипел, пузырился, но сок быстро схватывался, застывал. Пленка уплотнялась, внутри пузырьков быстро появлялись темные жилки, комочки.
Саша лежала в трех шагах, над ней склонилось зеленое чудовище. Оно переворачивало неподвижное тело, рычало, выбирая место, не укрытое пластиковым клеем. Енисеев рванулся к ним, но упал лицом вниз. Ноги были в зеленой застывшей массе. Отчаянно рванулся, забился, начал искать нож. Пальцы скользили по зеленой слизи, покрывшей его с головы до ног. Наконец сообразил, что он тоже сейчас чудовище, страхолюдина что надо.
– Дмитрий, – прохрипел он, с трудом заставляя слушаться голосовые связки. – Сбрось сок, пока не пристыл… Потом придется с мясом…
– Где ты видишь мясо?
Только Саша выглядела чистенькой, как облепленное яичко. К пластику сок не прилипал, а ее лицо Дмитрий наверняка прижимал к груди, когда пролезал в галл.
– Как ты нас протащил? – спросил Енисеев виновато. – Ничего не понимаю.
– Самому бы вспомнить, – буркнул Дмитрий. Голос у него был как у рассохшегося дерева. – Наверное, на инстинктах, как у твоих муравьев. К счастью, двери тут автоматически захлопываются… то бишь зарастают! А то бы весь пар выпустил…
Морщась, он сдирал с себя липкие ленты застывающего сока. Енисеев поспешно обдирал нечаянно приобретенный скафандр, кожу щипало, словно сдирал ее вместе с зелеными потеками. Дмитрий шипел, ругался, наконец решил со злостью:
– Остальное пусть Овсяненко. Хоть с мясом, но там анестезин и прочие чудеса медицины.
Слабый стон заставил его подпрыгнуть. Губы Саши чуть шевельнулись. Лицо ее исхудало, нос заострился, как у покойника.
– Увлажняемся, – сказал Енисеев напряженно, – и делаем бросок до Станции. Тут я ничего не могу, это не озеро. Овсяненко должен получить ее как можно скорее.
Дмитрий, не глядя, сцапал ближайшую тлю. Увлажнив, как велел Енисеев, себя изнутри, вторую безжалостно разорвал над Сашей. Она закашлялась, лицо дернулось, словно хотела вытереть залитое сиропом лицо, но руки были скованы пластиком.
– Будем жить, – определил Дмитрий угрюмо. – Выкарабкаемся… Банька здесь, а? Только жабьего цвета. С детства жаб не люблю.
– При чем здесь жабы? – спросил Енисеев.
– От них бородавки.
Сам он стоял зеленый, в крупных бородавках засохшего сока. Воздух вокруг него ходил темными сгустками. Призраки в зеленых стенах были перенасыщены влагой и сладостью. Галл был молодым, дней двадцать от роду, но стада паслись разновозрастные, двух-трех поколений. Дмитрий, судя по его лицу, начинал догадываться или постигать муравьиным инстинктом удивительное приспособление растений и тлей друг к другу. Будяк дает условия для тлей, сюда ни божьи коровки, ни златоглазки не проберутся, но зато здесь они в изоляции, молодым листикам не вредят… Да и соку пьют намного меньше: здесь и так мокро, сыро.
