Трагедия человека в том, подумал Енисеев с внезапным холодком по спине, что он даже не понимает: достигнут предельный вес. Увеличение массы тела оборачивается катастрофой из-за лавины болезней, которые и так прежде времени сводят человечество в могилу. То человечество. Старое. Которое все продолжает и продолжает акселерировать.
– Я доложу руководству, – пророкотал с экрана Морозов. – Овсяненко не дам, программа напряженная. Мазохин приносит реальную прибыль, а твои обученные муравьи вроде лысенковского переворота в земледелии… От ковбоев проку мало, бери обоих. Фетисова хоть и не может передвигаться, но будет ценным советником… За Дмитрием остается прежняя обязанность снабжать персонал продовольствием, а в остальном он в твоем полном распоряжении.
Когда он широко улыбнулся, Енисееву показалось, что улыбнулся Карадаг:
– С перебазировкой не тяни. Наверху могут не утвердить, но если все сделаешь быстро… Пришли Мазохина, я отдам распоряжение лично.
Станция гудела, словно по бронированному куполу ударил Тунгусский метеорит. Сотрудники, впервые среди бела дня оставив работу, бегали друг к другу узнавать новости, теребили Мазохина. Сам Мазохин трижды пытался прорваться в верха, минуя Морозова, но тот всегда был готов, поставил надежную защиту, все выходы замкнул только на себя, а сам напоминал о дисциплине, субординации, при которой полковник всегда умнее майора…
Позже Енисеев узнал, что Мазохин все же выскальзывал наверх, минуя Морозова, но тот был старый волк в бюрократических играх: один руководящий товарищ оказался в отъезде, другой возглавлял зарубежную делегацию, третий лег на операцию…
За неделю Енисеев с Дмитрием излазили жилище кампонотусов сверху донизу, все данные заложили в компьютеры, проверили картографию верхних этажей. В жаркие месяцы лета этажи стояли пустые, но и чужаки туда не забредали – отпугивал слабый, но четко различимый запах грозных ксерксов.
Половину дня обрабатывали комбинезоны феромонами ксерксов, одновременно объясняли, что зачем и что почем, а в полдень двери Станции широко распахнулись. Енисеев еще раньше с помощью Морозова сумел настоять, чтобы сверху в самом буквальном смысле не помогали. То есть лифтов не подавали, а вели себя так, как и подобает богам: не вмешивались.
Когда вышел караван, сотрудников не было видно под горными хребтами навьюченной на них аппаратуры.
Енисеев двигался во главе, ученые отставали, он остановился, в последний раз оглянулся на здание Станции. Ярко-красный купол из толстой стали, крупные оранжевые пятна, как на панцире божьей коровки. Как-то в минуту откровенности Морозов рассказывал, с какими муками начальство приняло эту вызывающую окраску вместо милой сердцу военно-маскировочной! А дебаты из-за расцветки комбинезонов? Какие усилия прилагал один герой вторжения в Афганистан: хотел нарядить ученых-растяп в десантные комбинезоны и дать в руки автоматы, как другой герой умело ссылался на славные традиции армии, вспоминал чудо-богатырей Суворова, ругал стиляг и панков, потрясал иконостасом орденов и медалей!
Не прошло. Белое было настолько белым, что в лучшем случае сошло бы за серое, но уж никак не за черное. Боевым генералам доказали на пальцах, что маскировочная форма погубит всех со скоростью блицкрига…
Так что не вешай голову, Евлампий Енисеев, сказал он себе. Не один ты бьешься против несусветной дури, которая не только почему-то существует, но руководит, командует, отдает ЦУ.
Эти два часа перехода были худшими часами его жизни. Пока добирались, они вдвоем с Дмитрием бегали взад-вперед, охраняя, проверяя, подгоняя, бдя, стреляя по каждой тени, отпихивая с дороги подозрительные листики или камешки.
Зато, когда вошли на территорию ксерксов, настали худшие дни сотрудников. Все знали, как погиб Измашкин, а тут навстречу кидаются закованные в броню драконы, хлещут гибкими антеннами, словно щупальцами уэллсовских марсиан. В фасеточных глазах, в каждом омматидии всякий раз отражался крохотный человечек с перекошенным от ужаса лицом.
Енисеев и Дмитрий падали с ног, хрипли, убеждали в терпимости муравьев к «своим». Енисеев хватал страшных ксерксов за сяжки, вскакивал верхом, дергал за лапы, демонстрируя безнаказанность, а Дмитрий раздулся, как майский жук, десятки раз исполняя перед обомлевшими технарями коронный номер, как, дескать, кормиться сладким медом на халяву.
Оборудование разместили наверху, в трех ближайших к поверхности кавернах. Сотрудники держались вместе, как стадо перепуганных овец. Енисеев не спорил, не переубеждал. Время поможет расслабиться. Сам он занял отдельную пещеру рядом с поверхностью. Глядя на него, Дмитрий отхватил для себя и Саши настоящие апартаменты тоже поближе к выходам наверх, под открытое небо. Овсяненко наблюдал за ними с непонятной тревогой.
