— Джастина, — тяжело дыша, сказал Лион. — То, что ты не видишь признаков любви, еще не значит, что я не люблю тебя… Мы не можем стать никем, кроме тех, кто мы есть сейчас… Может быть, мы оба боимся любить слишком сильно?..
Он припал к ее груди и долго молчал.
Так они лежали и лежали, уставшие от солнца и любви. Слезы бессилия полились из глаз Джастины, когда она прижимала к себе голову, уже почти наполовину покрытую сединой. Ливень, Ливень… Как же ты изменился…
Нет, она больше не чувствовала, что он любит ее так же, как прежде, и даже не хотела ни думать, ни говорить об этом. Что-то неуловимо тонкое в их отношениях исчезло, испарилось… Они стали чужими, хоть и продолжали быть мужем и женой. Она надолго оставила дочь, поехала с ним, чтобы наладить отношения, но… Он разлюбил ее и даже о Дженни не вспоминает.
Только сейчас она поняла, как они одиноки под этим огромным небом, в этом гигантском мире. Ничего не сложилось, ничего не вышло…
Что будет дальше?
— Давай уедем отсюда, — неожиданно сказала она.
— Хорошо, — прошептал Лион.
— Хорошо…
Она села, обхватив голову руками, и, дождавшись, пока Лион поднимется первым, следом за ним направилась к велосипедам, которые они оставили у небольшого бугра.
На следующий день они отправились дальше — на Бир-Эль-Атера и Туггурт. Этот маленький городок располагался на самой окраине большой Сахары. Железнодорожной ветки туда не было, и путешественникам пришлось ехать в Туггурт на автобусе.
Джастина и сама не могла бы объяснить, зачем они направляются именно туда.
Наверное, они просто бежали. Бежали друг от друга, бежали от самих себя, бежали от всего, что связывало их с предыдущей жизнью…
Вместе с ними ехал Луиджи. Старый потрепанный автобус, который был собран во Франции, наверное, еще в начале века, на удивление быстро мчался по каменистой дороге — и это несмотря на то, что он был до отказа заполнен пассажирами и багажом, который здесь загружали прямо на крышу. В салоне, душном и запыленном, бедуины всех возрастов везли с собой блеющих коз и кудахтавших кур.
Иногда за окнами возникали восхитительные картины оазисов, окруженных непостижимо зелеными пальмами. Потом оазисы исчезали, и снова начиналась пустыня.
Автобус тяжело трясло и подкидывало на каменистой дороге. Спать в такой обстановке было, конечно, невозможно, а потому все зверски устали.
Они приехали в Туггурт только на утро следующего дня. Дорога заняла больше половины суток. Это был малюсенький городишко, и первое, что они увидели на улице, выйдя с чемоданами на главную площадь города, была похоронная процессия — шумная, что-то постоянно выкрикивавшая нестройным хором толпа мужчин в выцветших от солнца и бедности одеяниях, впереди которой быстро шагали четверо крепких арабов. Они несли на своих плечах большой открытый гроб из неструганых досок, в котором лежал завернутый в полотняный саван, словно мумия, покойник.
Единственная гостиница в городе — маленькое двухэтажное здание, окруженное таким громадным по местным масштабам количеством народу, что казалось, будто здесь раздают бесплатную похлебку.
Наверное, в Туггурте давно не видели европейцев, потому что к гостинице путешественники подошли в окружении невероятного количества детей самого разного возраста, разглядывавших белых людей в костюмах с напряженным вниманием. При этом никто не попрошайничал, проявляя лишь назойливое любопытство.
Хозяин гостиницы, коренастый араб в высоком бурнусе, увидев приближающихся к его заведению гостей, стал радушно улыбаться, приглашая их войти.
— У меня есть специально для вас два номера, — сказал он на ломаном французском языке, приняв шедших рядом Луиджи и Джастину за семейную пару.
Но Лион, для пущей убедительности показав ему три пальца, сказал:
— Нет-нет. Нам нужно три номера.
Хозяин отеля смерил гостей удивленным взглядом, а затем, пожав плечами, сказал:
— Хорошо, три. Пойдемте за мной.
Лион направился следом за арабом в гостиницу, а Луиджи и Джастина остались ждать на улице.
— Как ты думаешь — он подозревает о чем-нибудь? — спросил Скальфаро, когда они остались вдвоем среди любопытных местных жителей.
— Я думаю, что знает, — неохотно ответила Джастина, добавив: — Но он еще не знает, что знает…
Оставив Скальфаро пребывать в растерянности, Джастина направилась в гостиницу.
Они обедали в маленьком выбеленном помещении на первом этаже гостиницы, где было полно мух и которое самонадеянно носило название «кафе». Скорее это одновременно была очень грязная кухня и общественная столовая.
Из-за окна доносился заунывный голос, тянувший какую-то песню.
— Что это такое? — отбиваясь от наседавших на нее мух, спросила Джастина.
— Это «аудэу аухау», — объяснил Лион. — Говоря по-иному, плач на могиле. Похороны, помните?
Осторожно отхлебывая горячую крупяную похлебку, которая была просто нашпигована перцем, Джастина попыталась пошутить:
— А я готова плакать по поводу своего языка и желудка.
Луиджи, один раз попробовав суп, с отвращением посмотрел на блюдо.
— Нет, я хоть и итальянец, но такое есть не могу. Пойду-ка я поищу что-нибудь более съедобное на рынке.
