Мэгги едва ли не каждый день занималась уборкой в огромном доме, передвигала мебель, меняла занавески, а в перерывах между этим посещала церковь.
Она ездила на коляске в Джиленбоун и подолгу сидела в кирпичной католической церкви, где раньше служил преподобный Ральф де Брикассар. Она не хотела пользоваться машиной, потому что всю жизнь испытывала какое-то глубоко скрытое недоверие к технике. Впрочем, при желании она и сама не могла бы объяснить причины этого недоверия, потому что никто в их роду от техники не пострадал. Погибали на войне, от стихии, от нелепых случайностей, умирали естественной смертью, но не под колесами трактора или автомобиля. В том, что Мэгги предпочитала пользоваться коляской, было скорее желание продлить дорогу. Мэгги доставляло удовольствие медленно ехать через пастбища и луга, наблюдая лишь за тем, как живет Дрохеда. В такие моменты она просто ни о чем не думала, наслаждаясь зрелищем цветущей природы и глубоко вдыхая запахи, которые источала теплая земля. Ей не хотелось думать о том, что они с Джастиной так отдалились, как этого не бывало никогда прежде. Может быть, так и должно было быть — ведь они находились на разных концах земли и виделись все реже и реже…
Точно такие же мысли часто посещали и Джастину. Мать отдалялась от нее все сильнее и сильнее, и не было на земле никакой силы, которая могла бы остановить время и повернуть его вспять. Ей было бесконечно жаль, что она ничем не может порадовать Мэгги. Но она ничего не могла с собой поделать. «И все-таки, — подумала Джастина, — нужно написать домой. Наверное, уже с февраля я не отослала туда ни строчки. Иногда приходят письма от дядюшек, но из них ничего нельзя узнать, кроме того, что земля и овцы в полном порядке, а у нового овчара сразу же выросли мозоли на руках. Бедные дядюшки, — думала Джастина, откладывая в сторону их написанное грубоватым почерком и таким же языком послание. — Хоть бы кто-нибудь из них женился. Так и умрут бобылями». Потом она вдруг вспоминала о своих давних, но уже забытых намерениях никогда не выходить замуж и, махнув рукой, занималась другими делами. В тех редких письмах, которые приходили от матери, та никогда не жаловалась на здоровье, сообщала о том, что с бабушкой все в порядке, с Дженнифер тоже, и торопливо, даже как-то скомканно прощалась, словно заставляла себя ничем больше не беспокоить свою единственную дочь.
Мысль о том, что нужно написать матери, была последней для Джастины в эту невероятно затянувшуюся ночь. Когда уже совсем рассвело, она вместе с Лионом отправилась в спальню и через несколько минут не слышала ни пения птиц в кустарниках рядом с домом, ни надвигавшегося шума города, ни ровного дыхания уснувшего рядом мужа. Она спала…
Лион пробыл дома еще несколько дней. Без всякого преувеличения это были самые счастливые дни в жизни Джастины за последние месяцы. Так долго рядом с ней он уже давно не бывал. Они просто наслаждались друг другом. Не было ни скучных заседаний, ни столь же скучных приемов в зарубежных посольствах и правительственных особняках, не было неотложных дел, которые требовали отлучки, не было ничего, кроме безграничной любви и нежности, которая почти не выражалась словами, потому что в этом не было особой необходимости.
Они ходили в театры, посмотрев пару новых пьес, — правда, справедливости ради, нужно сказать, что ни одна из постановок не понравилась Джастине. Повсюду она находила многочисленные изъяны в режиссуре и особенно в игре актеров. Порой, сидя с женой в ресторане после очередного спектакля, Лион, терпеливо выслушивая очередную порцию гневных критических замечаний по поводу только что увиденной пьесы, ловил себя на мысли о том, что Джастина могла бы стать прекрасным театральным критиком. Она очень точно подмечала малейшие неточности, недоработки, прекрасно разбиралась даже в сценографии. И делала при этом беспощадные, но справедливые выводы. Она очень точно формулировала свою мысль, приводя в ее подтверждение не один, а даже несколько аргументов. Театральные критики из самых престижных газет не отличались и десятой долей той иронии и юмора, которую демонстрировала в этом деле Джастина. Да, она действительно жила театром, и Лиону было очень жаль, что его жена покинула сцену. Однако он был столь тонок и терпелив, что даже ни разу не завел разговор об этом событии, которое, похоже, навсегда перевернуло жизнь Джастины. Бог с ней, с новой пьесой, Бог с ним, с Клайдом. В конце концов, определенность всегда лучше.
Они посетили прекрасную выставку русских икон, побывали на ипподроме и даже заехали в автосалон, где особое восхищение Лиона вызвала новая спортивная модель «мерседеса». Он всегда любил немецкие машины, считая их большим достоинством высокое качество и надежность. Джастина, которая, в отличие от мужа, была почти совершенно равнодушна к технике, отметила для себя лишь маленькую элегантную модель «фиата-пининфарина».
