Мэгги Кэссиди полностью

Полин замахала мне; Па показал пальцами о’кей. Я победил в себе призрака. «Ах, – думал я, – вот Ма обрадуется – увидит, что бегаю, и в учебе стараюсь, в общем, все у меня как надо. И скажет сама себе: „Bon, Ти-Жан своим делом занялся, да и уроки хорошо делает“. – И я смогу сидеть дома на стуле весь день и ни слова не говорить потому что воскресенье – Побеждаем-то мы дома». И увидел я отца своего с радостью. «Погляди на его широченную довольную ухмылку – вон разговаривает с соседом – Враги отца моего! – они сегодня вечером далеко, не близко – тайна их сегодня зубов у меня не вырвет – а то, что мы не знаем их в лицо, и места их не знаем, и злобной степени их безразличия к нам – Да мы их похороним поглубже, еще и полночь не пробьет». Мысли мои неслись падучими звездами. В глазах у себя видел я посреди всего этого мира темные уголки на полу моего дома, где прятались мои кошки, карлики мои, куда совал я свое безумное лицо дождливым днем, когда не надо в школу, когда я действительно грезил о бессмертии, о здравии крови моей и семейства, вот тоже пугающая тайна. Я верил в доски уголка; знал, что земля, улицы, полы и тени жизни святы – как Гостия – серая грязная Гостия интересной реальности (будто мост в Орлеане) серого дыма людей и вещей, где я снищу себе честь настолько великую, что отец мой со своими старыми пальто, скромной шляпой посмотрит на меня в иной, обнебесенной жизни, как смотрят на человека, и говорить мы с ним будем о редком – «Ти Нин прочтет об этом в газете, сестренка моя – покажет своим друзьям – Елоза прочтет об этом завтра утром, когда встанет идти в церковь – Скотти – Джи-Джей – Винни —»

«И Мэгги —»

«Я победил скоростного Neigre[51] из Вустера – и он, он вернется к себе в Вустер – может, и не станет рассказывать об этом, но будет знать, что в Лоуэлле парни из переулочков и с каменных улиц бегают как демоны, пусть имя Лоуэлла громыхает у них в сердцах после такого – что в мире, там, где имя Лоуэлла, братья мальчишек этих и безумцы швыряют себя с воем в этот смертный океан… братья, мальчишки, волки северные». (Все эти мысли думались на французском, почти что непереводимы.)

Я видел все коньки крыш Лоуэлла и Вустера в своей победе, в идеях, ощущениях. Мне в зоб забили поэта. В невинности своей я был экстатически безумен. Радости познал не по имени, но по тому, как пересекали они мою запекшуюся грудь жаркой крови и исчезали неназванными, неведомыми, не связанными с мыслями остальных, но упорядоченные таким же образом, а следовательно – похожие на мысли этого негра, пристальные, нормальные. Это позже по нам грохнули радарными машинками с небес, чтобы все чувства нам спутать. Хватит уже про невоздержанность Рембо! Я плакал, вспоминая прекрасные лица жизни в тот вечер.

35 ярдов с препятствиями я тоже выиграл, вылетев на старте впереди Льюиса на ту же самую белую вспышку доли секунды – перемахнул все барьеры в безумной тревоге, посчитавшись с забегом, только пятки от досок отлетали, нацелившись строго по прямой. Меня самого это изумило больше, чем кого-либо и Джона Генри Льюиса. И впервые в жизни я сделал 4,61 и даже начал подумывать, не стал ли я ни с того ни с сего великим бегуном.

Пол манежа застелили матами для прыжков в длину, расставили шесты для прыжков в высоту, великие толкатели ядер кучкуются, договариваясь и определяя пятаки для толчка, чтобы можно было сразу начинать разминку, – Эрни Сэндерман, который впоследствии стал кругосветным волшебником-моряком на роскошных пассажирских судах голубых морей, был нашим лучшим прыгуном в длину – встал на свою толчковую планку, и размахнулся руками, сведя их вместе за спиной, и взвыл, вздымая свое измученное горло к веко-пустотеме дикого Корпуса, стремясь к точке приземления своих обеих ног, он прыгнул на десять футов, насквозь перемахнув узенькую гостиную, и обе лапы его шлепнулись точно на отметку. В этом состязании я тоже участвовал, прыгнул на 9 футов и 5, 6 или 7 дюймов, заработал команде очков, но постоянно проигрывал Эрни и обычно чемпиону гостей тоже и приходил в конце третьим.