И в ту субботу вечером, когда мы с нею встретились в «Рексе», как у нас было заведено, там играли «Маскарад окончен», когда она вошла с улицы вместе с Бесси – несказанно красивая, как никогда раньше, с капельками росы на черных волосах, словно в глазах звездочки, и милый смех ее лучезарно сверкал розовым, хохотки позвякивали один за другим – Ей снова было хорошо, она опять навсегда красивая и недостижимая – будто темная роза.
Пальто ее пахло зимой и радостью у меня в руках. Ее кокетливые взглядики повсюду – импульсивные маленькие взоры на меня, чтобы посмеяться, что-то заметить, покритиковать или поправить мне галстук. Неожиданно обхватывает руками мою шею, притягивается глазами близко к моему лицу, своим лицом, схваченная будто рыданьем, сжимает меня, молит о признании в любви, жадно владеет и обладает мною, шепчет мне на ухо – Холодные извивающиеся нервные руки в моих ладонях, внезапная хватка и страх, безбрежная печаль вокруг нее, как крылья – «Бедная Мэгги!» – подумал я – толком и не зная, что сказать – а сказать-то и нечего – а если б и сказал – слова пали бы странным мокрым деревом изо рта – точно узор черных вен в земле, где похоронен ее дядюшка и все остальные дядюшки – не-сказуемое – не-присвояемое – расколотое.
Бок о бок с нею мы пялились на танец, оба – онемев и потемнев. Взрослая любовь, раздираемая среди едва повзрослевших ребер.
Мэгги у реки – «Бедненький Джек», – иногда смеется она и гладит меня по шее, заглядывает поглубже в мои глаза густо и уютно – голос ее в смехе чувственно надламывается, низкий – зубы ее как жемчужинки в этих алых створках ее губ, богатых алых вратах летнего плодородия, шрам апреля.
– Бедненький Джек, – и вот улыбка тускнеет в ямочках, только свет ее еще поблескивает в глазах, – мне кажется, ты сам не понимаешь, что делаешь.
– Меня бы это не уд-дивило.
– А если б знал, тебя бы здесь не было.
– А я что говорил?
– Нет – та-ак ты не говорил, – пьяно закатывает глаза, пьяня меня, проводя холодной ладошкой мне по щеке неожиданной лаской, столь нежной, что и ветры мая бы поняли, а ветры марта замирают и ждут, и успокаивающее «а-а» в ее губах каким-то немым легким дуновением отправляет мне одно слово, вроде «тебя-а».
Глаза мои, глядя, падают прямо в ее глаза – мне хотелось, чтоб она увидела окна моей тайны. Она ее приняла – она ее не приняла – она еще не решила – она молода – осторожна – ее настроения переменчивы – ей хотелось дотянуться во мне до чего-то, и она пока не дотянулась – и, быть может, ей этого хватает, просто знать – «Джек – балбесина».
– Я б никогда с ним не связывалась – Он никогда не станет таким работящим, как мы видим, как остальные мужики, как Па, как Рой – он не наш – Странный. Эй, Бесси, а ты не думаешь, что Джек какой-то странный?
Бесси:
– Н-не-а?? –
– Ну, – Мэгги хмыкает себе под нос, – я не знаю, должна признаться. – И манерно этак, чашкам: – Я в са-амом дел-ле не зна-а-йу. – По радио крутят пластинки. Везде разбросаны подушки. Вот бы сачкануть в
– Так ты помирилась с Джеком, а?
– Ага. – Густогорло, точно модистка, что старше подружки, как замечательные старухи из Сан-Франциско, из тусклых деревянных меблирашек, что сидят весь день со своими попугаями и старинными приятельницами и болтают о тех временах, когда им принадлежали все бордели на Гавайях, или жалуются на первых мужей. – Ну да. Наверно, он меня будет презирать.
– Почему это?
– Фиг знает. Говорю же – он смешной такой.
– А-а, ты с ума сошла.
– Ну, нав-верно.
Если б я рассмеялся и швырнул ей в лицо свои зубы любви, широченную ухмылку радостного понимания и приятия, у нее бы шевельнулась лишь тень подозрения в моих мотивах – что только углублялась бы – всю ночь – до самых бездонных печалей тьмы – все мои темные прогулки обратно от ее дома – все наши недопонимания – все ее интриги, грезы – провалились бы – все бы пропало.
Приближался мой день рождения, но я не должен был о нем знать – все спланировала сестра: его предполагалось отмечать в маленьком домике на Потакетвилльском холме возле церкви, где жила ее подруга. От меня все следовало утаить. Покупались подарки – маленькое радио-«эмерсонетка», в то время такое благотворное, но позже ставшее маленьким радио-радиатором отцовских скучных нырков в дешевые отельчики в грядущие годы его бродячей работы – Бейсбольная перчатка, что должна была стать вехой и символом наступавшего бейсбольного сезона и всех нас, игроков, купленная мне на день рождения, вероятно, Кровгордом – галстуки – Сестра приглашала всех: – Мэгги, Кровгорда, Елозу, Иддиёта, нескольких своих приятелей, моих родителей, соседских девчонок, которых приведут с собой парни, – я не должен был обо всем этом знать, но знал.
Мне сказал Кровгорд.
