Находиться днем в ротных комнатах не полагалось — разве что, забрать что-нибудь с разрешения ротного фельдфебеля, или зайти ненадолго, после завтрака, перед строевыми учениями. Большую часть дня комнаты пустовали, и лишь после обеда наполнялись веселым шумом. Ваня Смолянинов сидел на стуле, болтал от нечего делать ногой и вспоминал, как отсюда, их этой самой ротной комнаты началась когда-то их кадетская жизнь…
Иван, как и Никола, оказались в Корпусе позже остальных первогодков — те уже успели к их прибытию примерить форменки и немного освоиться. Но так уж получилось: из Севастополя Ваня с матушкой отбыли заблаговременно: решено было добираться до Санкт-Петербурга через Москву, чтобы посетить заодно и старую столицу, где мальчик до сих пор ни разу не бывал. Но уже в Курске, куда они заглянули по дороге, чтобы навестить дядюшку, отставного ротмистра Нижегородского кирасирского полка, коротавшего век в поместье, их нагнала телеграмма:
К счастью, кризис к их приезду благополучно миновал (отец ухитрился подхватить инфлюэнцу), но время было упущено, и к приемным испытаниям Иван уже не поспевал. Мальчик, было, приуныл — он, сын и внук морских офицеров, бредил Морским Корпусом, не мысля для себя иной карьеры! Выручил начальник отца, и в новый вояж мальчик отправился, имея в кармане письмо к контр-адмиралу Арсеньеву от его однокашника, командующего броненосной дивизии Черноморского флота.
На испытаниях, устроенных персонально для них двоих, Николка и познакомился со своим будущим товарищем, молодым графом Николой Румели, приехавшим учиться в Корпус с далеких Балкан, решил за нового знакомого заковыристый пример по арифметике, а тот помог с вопросом по естественной истории. С того дня началась дружба наследника балканского вельможи и сына старшего офицера черноморского броненосца «Новгород».
С тех пор прошло уже три года, а будто бы ничего не изменилось! Тогда из ротной комнаты Иван с Николой отправились в спальни. Рота, как и сейчас, была на занятиях, и провожатый (это был не Воленька Игнациус, а другой, выпустившийся в прошлом году гардемарин) принялся знакомить их с местными порядки.
— Новых воспитанников в Корпусе делят по ранжиру — рассказывал фельдфебель второго специального класса, назначенный для присмотра за младшими кадетами. — Ставят по росту, а потом распределяют по номерам шкафчиков, коек, конторок и прочего. Но вы, господа, приняты позже остальных, так что извольте получить то, что есть и не канючить.
И указал на два свободных шкафчика.
— Этот — кадета Толстых: недавно помер в больничке от тифа, бедняга! Второй кадета Анненского, тот сломал ногу и, говорят, на всю жизнь хромым останется.
Ваня от неожиданности поперхнулся.
— От тифа? И часто у вас так?
— Да почитай, что каждый год. Чаще болеют вновь поступившие. — гардемарин одарил новичков люциферовской ухмылкой. — Отчего случаются эпидемии, начальство доискаться не может, но, что ни год — одного-двух отпевают. Говорят: всё из-за того, что у нас свой водопровод, а воду берут по трубам из Невы. Сейчас-то ничего, а вот весной, когда тает снег — тут-то и приходит главная зараза! Так что сырую воду пить строго запрещено, коли захочется пить — повсюду стоят баки с кипячёной.
Гардемарин прошёл вдоль ряда узких, похожих на пеналы, шкафов.
— Здесь положено держать только казённые вещи. Штатское не позволено — три раза в неделю буду проверять, да и дежурный по роте нет-нет, да и заглянет… Койки ваши рядом, когда освободились, их вместе поставили, да уж теперь передвигать не станем. Форму получили?
Мальчики кивнули: Ваня опасливо, а Никола — делано-независимо.
— Ладно, переодевайтесь. Полчаса вам на сборы — смотрите, зайду, проверю.
И направился по коридору неспешной, нарочитой походкой вразвалку. Отдал честь попавшемуся навстречу офицеру — чуточку небрежно, будто рисуясь.
Новичкам еще узнать предстояло, что этот обычай Морского Корпуса постоянно приводил к придиркам на улицах, когда армейские, а в особенности, гвардейские офицеры останавливали морских кадетов, выговаривая им за «ненадлежащую» выправку. Но все впустую: те считали для себя унизительным отчётливое отдание чести и хождение во фронте, «как в пехтуре». Считалось, что в их альма-матер ничто не должно напоминать о безупречной подтянутости армейских училищ.
— Погляди-ка, Никол! — Иван разглядывал листок в рамке, висящий слева от двери спальни. Точно такие листки они заметили и в других помещениях.
