— Не переживайте, Леонид Константиныч, — успокоил командира Никонов. — Шхуна — не военное судно. Это мы, грешные, хоть пару раз за выход даем полные обороты, у нас и кочегары привычны уголь подолгу в топки кидать! Мы и матросов в помощь им даём. Команда своё дело знает, лишь бы механика не подвела. А швед — что с него взять? Машина у них может, и хорошая, да только ходить привыкли все больше экономическим. К долгим авралам кочегары не приучены, надолго их не хватит. А то и машина сдаст, вряд ли они часто бегают, всё больше тишком да ползком…
— Это у кого ещё раньше сдаст. — проворчал Кологерас. — Сами знаете, Сергей Алексеич, у нас поломка за поломкой. Недели не прошло, как холодильники перебирали!
— Типун вам на язык, Леонид Константиныч! Пока, вроде, стучит, спасибо вашему меху!
За мостиком, позади ходовой рубки гудит тонкая, высокая дымовая труба. Временами из нее вырываются огромные клубы черного дыма. Кологерас поморщился: туман — туманом, а все же, мало ли? Того гляди, шлейф угольного дыма увидят на шхуне, и тогда погоня, в лучшем случае, затянется.
— Еремеев! Скажи в кочегарке, зачем так дымят?
Еремеев, сигнальный кондуктор, которому по случаю тумана делать совершено нечего, бодро отвечает «Есть!» и мячиком скатился с мостика. Кологерас проводил его взглядом. Он и сам прекрасно знал, что происходит: отчаявшись поднять обороты, инженер механик велел своим «духам» обливать уголь машинным маслом, прежде чем забрасывать его в топки — отсюда и жирный дым, стелющийся за кормой канонерской лодки. Мера крайняя, но, похоже, вполне оправданная в их положении…
Воленька огляделся. На правом крыле мостика возвышалась коническая железная тумба с револьверной пушкой. Рядом, прикрытые от брызг, выложены на брезент кранцы первых выстрелов — два десятка патронов с латунными гильзами в жестяных коробах-обоймах. Боевая тревога пробита, комендоры бдят у «Гочкиса», и, вздумай шведы шутки шутить, — им не поздоровится.
Погоня продолжалась уже полтора часа. Шхуна упрямо шла прежним курсом, и каждый оборот винтов приближал её к болотистому, испещрённому мелкими заливчиками, островками, мелями и каменистыми косами, финскому берегу. Он опасно близко, но ни канонерка, ни остальные участники туманной гонки не сбавляли хода. На мостике царила напряжённая тишина, изредка прерываемая короткими репликами. «Аравия» следовала мористее, параллельным курсом, на случай, если контрабандистам придёт в голову повернуть в открытое море. Дистанция между судами сокращалась, но, увы, слишком медленно. В корпусе от вибрации на волне открылась течь — пока помпа справлялась, но…. Алексеев скривился, велел не разводить паники и добавить оборотов.
А туман, и правда, поредел, прав Посьет! Залив просматривается уже кабельтовых на двадцать, с зюйд-веста катят короткие, злые валы, канонерка с шумом врезается в них под острым углом. От каждого удара корпус дрожит всеми заклёпками.
Воленька Игнациус поднялся на мостик. Пелену тумана будто отдёрнули в сторону движением гигантской руки. Впереди по курсу в сероватой дымке тонет финский берег, а на правой раковине, милях в полутора, отчаянно дымит трубой небольшое судёнышко — шхуна улепётывала со всех индикаторных сил своей машины, внезапно обнаружив за кормой сразу двух
— Артиллерийская тревога! Расчёты к орудиям!
Тревожно забила рында, по доскам палубного настила заухали матросские башмаки. Наводчик, не дожидаясь, когда заряжающий втиснет в приёмное окошко казенника жестяной короб с патронами, разворачивал револьверную пушку, ловя цель.
— Игнациус, шляпа! Дистанцию до цели!
Воленька вздрогнул, завертел винты микрометра Люжоля, склонился к таблице.
— Есть, господин капитан-лейтенант… до цели две тысячи… простите, сейчас…. одиннадцать кабельтовых, семь саженей… с половиной!
Прислуга возилась возле короткой, будто обрубленной, толстенной в казённой части одиннадцатидюймовой пушки. Подали холщовые, похожие на белые диванные валики, пороховые картузы — полузаряды. Воленька торопливо вспоминал, что полагается делать в этом случае — разевать рот или затыкать уши? Как бы, в самом деле, не оглохнуть…
— Бам-м! Бам-м! Бам-м!
Хоть «Гочкису» и далеко до главного калибра, но уши гардемарину Игнациусу заложило основательно. Наводчик навалился на обтянутый кожей плечевой упор, второй номер резко крутанул ручку, и револьверная пушка захлопала предупредительной очередью. Конечно, при такой качке снаряды улетят куда угодно, только не в цель — но вспышки и дым выстрелов со шхуны заметят наверняка.
На шхуне стрельбу и правда, заметили — судно изменило курс, подставляя погоне корму. Дым повалил гуще.
— Леонид Константиныч, надо сбросить ход. Опасно, сядем!
— Гардемарин, попробуйте определить дистанцию во-о-он до того мысочка. Тут где-то мель должна быть, крайне неприятная…
