Когда меня уводили домой, на прощание оглянулся. Вильям. Парень неотрывно смотрел на меня странным взглядом. А может, мне это показалось? Фиг знает. Может, Филипп при нем во время Инициации как-то раздобыл лекарскую магию вместе с этим водным дыханием, и Вильям теперь узнал заклинания и как-то подозревает меня в его смерти? Или нет? Что там между вами произошло? Как это узнать – сам ты мне ведь это точно не расскажешь…
Слишком много вопросов, слишком много хлопот. Завтра я отправляюсь на войну, о которой ничего не знаю. А надо бы знать! Причем, как можно больше до того, как я окажусь на фронте!
О! У Томаса же дед есть! Расспросить его, что ли? В уставшем мозгу мелькнула дебильная мысль сказать старику, мол, я в шкафу твой старый китель с медалями нашел – расскажи мне, деда, о войне… Непись вряд ли бы понял прикол, хотя не сомневаюсь, что наблюдающие психологи повеселились бы.
Ну их всех в пень! Еда, нормальный сон, отдых. Сегодня только это. Я слишком устал. Инициация с последующим ритуалом вымотали меня. Завтра у меня и Томаса, как бы банально это ни звучало, начнется новая жизнь. Ну что, Томас, ты, кажется, мир хотел посмотреть? Посмотрим... Только понравится ли нам то, что мы увидим?..
День после Инициации закончился сумбурно. Когда мы вернулись домой – мать быстро покормила меня и уложила спать. Только моя голова коснулась подушки, я как будто выключился. Даже мучавшие меня в последнее время кошмары с какими-то невнятными механическими звуками не беспокоили. Я спал, как убитый.
Все-таки Инициация не простой сон, наоборот – это здорово выматывающее организм испытание. Получается, я вместе с Томасом нормально не отдыхал около двух суток. Не удивительно, что меня так вырубило.
Проснулся я ночью часа в три. К моему огромному удивлению мать и дед уже не спали. Мать не спеша что-то готовила на кухне. Взглянув на меня сонного, улыбнувшись, сказала:
- О, Томас, хорошо, что ты проснулся. Тебе же с рассветом к храму идти, ты помнишь? Я тебе уже и вещи в дорогу собрала…
- Угу… - пыхнув трубкой с табаком, сказал дед, - Часа два и солнце встанет… Собирайся, Томас…
Кивнув своим, я побежал к бочке с водой умываться. Ночной холод и ледяная вода сделали свое дело – в дом я вернулся уже бодрый и окончательно проснувшийся. Словил себя на мысли, что чуть не ляпнул «а можно мне чашечку кофе?» Так-то в реале я не только алкоголик, но и кофеман. Блин, что-то мне подсказывает, что через недельку я за чашку кофе готов буду душу продать… Томас в моей голове, услышав эту мысль, пробурчал «и откуда у чертей души будут, если они готовы ради какого-то кофя их продавать?»… Я на фразу деревенского подростка не обиделся вообще, про себя отметив Томасу, что он просто этот «кофя» не пробовал.
Пока мы с Томасом в моей голове вели беседу, перед нами очутились кружка молока и хлеб. Тоже клёво. Начал завтракать, разглядывая вещи, которые мне мать складывала ровными стопками в дорогу на лавке рядом. Смена белья, стопка чистой одежды, теплая куртка и завернутые в полотенце хлеб и сыр.
Дед, приметив мое внимание к вещам, сказал:
- Вам там на месте дадут всё – новую форму. Я твоей матери говорил, что много всего положила – теплая куртка уже лишняя, но она настояла...
Приметив, что дед не против поговорить, решил выпытать у него хоть что-то:
- Дед Валентин, расскажите мне всё, что знаете про эту войну. – попросил я, с недовольством приметив, как дрогнул мой голос. Ладно. Пофиг. Домашние спишут на волнение подростка.
Вздохнув, дед уставился в окно и начал:
- Да что я тебе скажу, Томас? Сам ведь знаешь, что на наших границах война идет давно. Ситуация постоянно меняется, а новости сюда доходят слишком медленно… - грустно ответил дед, а потом как будто преобразился, - Все! Все против нас, Томас! Безбожникам соседям мозолит глаза наша Святая Византия, они там все одержимы чертями! Спят и видят, как мы тут перестанем молиться, ходить в храмы… Увидишь врага, Томас, убивай, не жалея! Я до сих пор помню лицо первого безбожника, которого во Славу Спасителя убил на войне, когда был таким же щеглом, как и ты. Я потом много убивал, очень много… Лука мне не раз на исповеди в храме говорил, что я еще подростком на войне заслужил себе место в Небесных Садах после смерти. Мда… Заслужил… Только иногда снятся глаза того молодого безбожника… Почему снятся?.. Спаситель испытывает меня…
Дальше уже бубнеж деда стал совсем не разборчивый. Погруженный в свои мысли, старик не замечал ни меня, ни женщину, которая, позевывая, собирала вещи. Вот мать откуда-то принесла, наконец, что-то похожее на рюкзак – холщовую сумку, которую можно перекинуть через плечо. Сумка была явно меньше стопок вещей, уже разложенных на лавке. Улыбнувшись матери, я взял из ее рук сумку и сказал:
- Спасибо, ма. Я сам. Сколько мы примерно будем в дороге?
- Где-то дня два-три… - отозвался из своего угла дед.
