Но опыт войны не пропал и для него даром: он стал постепенно склоняться к осознанию необходимости не только карательных мер, но также психологической закалки личного состава. Волю к стойкой борьбе на занимаемом рубеже, доверие к собственному мужеству бойцам могли и должны были вернуть командиры и политработники. Однако члену ВС армии пришлось констатировать, что выполнять эту ответственную миссию готовы не все. На одном из редких заседаний Совета военно-политической пропаганды, где ему удалось побывать, Мехлис рассказал о случае, когда немецкая рота форсировала реку Воронеж без единого выстрела с нашей стороны. Оказывается, в это время даже бойцы охранения ушли в тыл, на собрание. Такой сложился стиль: если комиссару полка надо поработать с агитаторами, он вместо того, чтобы идти в роты, собирал их у себя. Так же действовал секретарь комсомольского бюро.
«Нужно воспитывать любовь не к тылу, а к фронту, к переднему краю», — резонно подчеркивал Мехлис, критикуя политработников армии. Между тем начальника политотдела 141-й стрелковой дивизии больше двух недель не видели в полку, на участке которого немцы форсировали реку. Начальник политотдела другой, 160-й стрелковой дивизии, также предпочитал работать в тыловых частях, неделями не появляясь на переднем крае. Могут ли подобные политработники воспитать у подчиненных стойкость в бою, вселить в них мужество — риторически вопрошал корпусной комиссар.
Несвойственную ранее гибкость проявил он и в пропаганде приказа № 227. 19 сентября, то есть почти через два месяца после выхода приказа в свет, член ВС так ориентировал агитколлектив при политотделе 6-й армии: «По-иному сейчас нужно освещать и приказ тов. Сталина… Если мы в первое время акцентировали на том, что мы много потеряли в войне (на этом, как говорил ниже Мехлис, немцы спекулировали. — Ю. Р.) и нам нужно решительно отбросить самоуспокоенность и зазнайство, то сейчас мы должны сделать ударение на том, что этот приказ есть приказ победы над врагом».[161]
Возможность реализовать на более широкой базе свои представления о новых приоритетах в партийно-политической работе с учетом изменившейся обстановки Мехлису выпала очень скоро: 25 сентября постановлением ГКО он был назначен членом ВС Воронежского фронта. Любопытно, что представление к его назначению на эту должность Щербаков направил Сталину еще 9 июля. Но Верховный главнокомандующий лишь через два с половиной месяца пришел к выводу, что бывшему начальнику ГлавПУ РККА довольно играть вторые роли. Немногословно сообщил Лев Захарович эту более чем радостную весть жене: «Я переехал на другое место — немного севернее, чем был. На новой работе… Знакомлюсь с обстановкой, людьми…»
Но уже через неделю последовало новое назначение — на Волховский фронт. Театр военных действий был Льву Захаровичу отчасти знаком по выездам в качестве уполномоченного Ставки осенью и зимой 1941–1942 годов. Знал он и командующего фронтом генерала Мерецкова. «Дел у меня много, — писал Мехлис 28 октября. — Непочатый край работы. Все новые места, и приходится начинать с азов. Расстояния большие, очень большие. Надо больше разъезжать… Много выступаю на собраниях и митингах…»[162] Несмотря на усложнение решаемых задач, он наконец-то вздохнул спокойно: направление его на один из важнейших фронтов, который вместе с Ленинградским фронтом готовил прорыв блокады города на Неве, означало, что Сталин окончательно простил его.
И новоиспеченный генерал-лейтенант (а именно это воинское звание получил Мехлис с упразднением в конце 1942 года военнополитических званий в Красной Армии) стремился оправдать доверие. Имя вождя не сходило с уст нового члена ВС фронта. Чуть ли не каждый абзац доклада «О политической работе в наступательной операции», с которым он выступил 9 января 1943 года перед политработниками 2-й Ударной и 8-й армий, начинался со славословий Верховного главнокомандующего. Панегириками в тот же адрес уснащены и другие его выступления: превозносить вождя давно стало обязательным ритуалом.
Однако одновременно обращает на себя внимание и большая, нежели раньше, критичность, деловитость суждений Льва Захаровича. Он обоснованно критиковал партполитаппарат за шаблон. К концу 1942 года обстановка на фронте кардинально изменилась, а многие политработники по-прежнему твердили в духе приказа № 227, актуального для лета — начала осени. Точно так же лозунг, что судьба войны решалась на юге, под Сталинградом, был неверен для Волховского, Воронежского и других фронтов: там он людей расслаблял.
