— Я подумал так: зачем мне писать о праве при французском короле таком-то или разрабатывать какие-либо юридические вопросы при рабовладельческом строе в древнем Риме, когда история права нашей страны еще не исследована как следует. Чтобы не получилось так, как в народной поговорке: «Для себя и теста замесить не может, а для других уже режет лапшу». Для чего нам знать, какие правовые нормы были при Людовике XIV или суверенные права в…
Профессор перебил его:
— И это надо знать, сын мой. И это нужно, чтобы изучить эпоху Кызыл Арслана или другие периоды нашей истории. Потому что наука любит простор, она не мирится с узкими рамками. Но нельзя отрываться и от своей истории. Это основа всего. Я очень радуюсь тому, что наша молодежь это осознала. Нельзя возвеличить народ, только крича все время: «Великий, великий!». Стихийно народ не может стать великим. Духовное величие народа измеряется этими вот неисчислимыми, томами ценных книг… Вот, например, каких мудрецов — историков, ученых, философов — создал греческий народ. А ведь он не велик по своей численности.
Разговаривая, профессор доставал с полки то одну, то другую книгу, листал ее, любовно гладил корешки и снова ставил обратно. Он долго смотрел на полки, как бы что-то припоминая, потом приставил лесенку, взобрался на самую верхнюю ступеньку и достал два старинных фолианта.
— Примета хорошая, — раз мы подымаемся по лестнице вверх, значит мы возвысимся! — Меликзаде засмеялся от души, задрожали его седые усы и серебристая бородка. — Я рад, очень рад, что вы, Мехман, идете по пути науки, подымаетесь вот по этой лестнице. Она ведет к знаниям. У вас есть вкус к теории. Поработаете при кафедре и — я уверен — станете настоящим правоведом-теоретиком.
— Профессор, но я хотел бы поработать несколько лет где-нибудь в гуще жизни, чтобы связать научные исследования с практикой…
— Что вы хотите этим оказать?
— Хочу ехать в район. На периферию…
— В район? Нет, друг мой, я не могу согласиться с этим. — Профессор Меликзаде вдруг рассердился. Густые брови его насупились. — Никак не могу согласиться. Практическая работа необходима — спору нет. Но у вас ярко выраженное призвание к исследованию, к научной деятельности. Удалиться от факультета, оторваться от науки! Нет, ни в коем случае!.. Науке нужен мозг, работающий систематически. Нельзя отходить от письменного стола ни днем, ни ночью. Наука требует умной и крепкой головы… Нет, нельзя создать научный труд, бегая туда-сюда, занимаясь одновременно десятками дел. Человек, посвятивший себя науке, должен, быть терпеливым, усидчивым, тяжелым, как свинец.
— Но, профессор, вы ведь сами утверждали, что без движения нет развития, — пряча улыбку, заметил Мехман.
— Двигаться можно двояко: можно работать ногами, играть в футбол, например, это тоже движение, — горячился декан, — и можно шевелить мозгами. Нет, нет! — Профессор внезапно перешел на «ты» и сказал ласково:
— Оставайся, Мехман, оставайся здесь. Поработай в этой библиотеке. Я верю — ты будешь настоящим ученым. Я уже свыкся с мыслью, что ты будешь работать со мной. И вдруг… — Профессор резкими движениями стал смахивать с колен пыль, налетевшую с книг.
— Неужели вас так огорчает мое решение? — с грустью спросил Мехман.
— Огорчает? Возмущает, я бы сказал…
— Возмущает? — переспросил Мехман. — Но, простите, профессор, разве можно замыкаться только в стенах этой библиотеки? Разве для этого создан наш юридический факультет?
— А я — то думал, что вы изберете путь науки! — сказал профессор гневно и ушел.
— Путь науки! Но разве можно оторвать науку от жизни? Нет!
Задумчивый, Мехман вернулся в читальный зал и сел на свое место.
«Нужна и практика, и теория, — продолжал размышлять Мехман. — Надо знать и науку, и жизнь… Наш уважаемый профессор заблуждается. Он забывает, что наука не самоцель, что книги существуют для жизни, для людей…»
Мехман раскрыл один из фолиантов, переданных ему профессором, и начал его перелистывать. Но ему трудно было сосредоточиться на чтении. Разговор с Меликзаде взволновал юношу, взбудоражил его. «Он замечательный человек, думал Мехман, — и все же он не прав. Теория должна быть связана с жизнью, должна служить ей каждый день, каждый час». Он вновь попытался погрузиться в чтение, но это ему не удавалось. Снова и снова думал он о профессоре. Впервые он — мальчишка — осмелился возразить Меликзаде. Вдруг он почувствовал на своем плече прикосновение чьей-то руки. Мехман обернулся. Это была секретарша.
— Вас просят, — сказала она.
— Кто? Профессор? — встрепенулся Мехман. — Он у себя в кабинете?
— Нет.
— А кто же меня зовет?
— Ваша теща, — тетя-секретарша улыбнулась. Рот ее был полон золотых зубов. — Моя сестра Шехла зовет вас.
— Для чего?
— Не хотите даже подойти к телефону?
— А что случилось?
— Может, лучше сказать, что вас здесь нет?
— Зачем же говорить неправду.
— Но если вы не хотите.
— Ладно…
Мехман подошел к телефону, взял трубку.
Тетя-секретарша бесцеремонно прислушивалась, стараясь уловить по его тону, как налаживается беседа. Но Мехман говорил очень сдержанно:
