В лицевых же на улицу покоях верхнего жилья, там, где принимались гости, все было вытянуто и жестко. Мебель красного дерева словно была увеличена во много раз по образцу игрушечной. Обыкновенным людям сидеть на ней было неудобно, — сядешь, словно на камень повалишься. А грузный хозяин — ничего, сядет, примнет себе место, и сидит с удобством. Навещавший голову почасту архимандрит подгорного монастыря называл эти кресла и диваны душеспасительными, на что голова отвечал:
— Да, не люблю я этих дамских нежностей, — как в ином доме, сядешь на пружины, и затрясешься, — сам трясешься, и мебель трясется, — что тут хорошего! А впрочем, и доктора мягкой мебели не одобряют.
Городской голова, Яков Аникиевич Скучаев, встретил Передонова на пороге своей гостиной. Это был мужчина толстый, высокий, черноволосый, коротко стриженный; держался он с достоинством и любезностью, не чуждый некоторой презрительности в отношениях к людям малоденежным.
Усевшись торчком в широком кресле и ответив на первые любезные хозяиновы вопросы, Передонов сказал:
— А я к вам по делу.
— С удовольствием. Чем могу служить? — любезно осведомился хозяин.
В хитрых черных глазах его вспыхнул презрительный огонек. Он думал, что Передонов пришел просить денег в долг, и решил, что больше полутораста рублей не даст. Многие в городе чиновники должны были Скучаеву более или менее значительные суммы. Скучаев никогда не напоминал о возврате долга, но зато не оказывал дальнейшего кредита неисправным должникам. В первый же раз он давал охотно, в мере своей свободной наличности и состоятельности просителя.
— Вы, Яков Аникиевич, как городской голова, первое лицо в городе, — сказал Передонов, — так мне надо поговорить с вами.
Скучаев принял важный вид, и слегка поклонился, сидя в кресле.
— Про меня в городе всякий вздор мелют, — угрюмо говорил Передонов, — чего и не было наплетут.
— На чужой роток не накинешь платок, — сказал хозяин, — а впрочем, в наших Палестинах, известно, кумушкам что и делать, как не язычки чесать.
— Говорят, что я в церковь не хожу, а это неправда, — продолжал Передонов. — Я бываю. А что на Ильин день не был, так у меня тогда живот болел, а то я всегда хожу.
— Это точно, — подтвердил хозяин, — это могу сказать, приходилось вас видеть. А впрочем, ведь я не всегда в вашу церковь хожу. Я больше в монастырь езжу. Так уж это у нас в роду повелось.
— Всякий вздор мелют, — говорил Передонов. — Говорят, что я гимназистам гадости рассказываю. А это вздор. Конечно, иногда расскажешь на уроке что-нибудь смешное, чтобы оживить. У вас у самого сын гимназист. Ведь он вам ничего такого про меня не рассказывал?
— Это точно, — согласился Скучаев, — ничего такого не было. А впрочем, ведь они, мальчишки, прехитрый народ, — чего не надо, того и не скажут. Оно, конечно, мой еще мал, сболтнул бы по глупости, однако, ничего такого не было.
— Ну, а в старших классах они сами всё знают, — сказал Передонов, — да я и там худых слов не говорю.
— Уж это такое дело, — ответил Скучаев, — известно, гимназия не базарная площадь.
— А у нас уж такой народ, — жаловался Передонов, — того наблекочут, чего и не было. Так вот я к вам, — вы городской голова.
Скучаев был весьма польщен тем, что к нему пришли. Он не совсем понимал, для чего это, и в чем тут дело, но из политики не показывал и вида, что не понимает.
— И еще про меня худо говорят, — продолжал Передонов, — что я с Варварой живу. Говорят, что она мне не сестра, а любовница. А она мне, ей-Богу, сестра, только дальняя, четвероюродная, на таких можно венчаться. Я и повенчаюсь с ней.
— Так-с, так-с, конечно, — сказал Скучаев, — а впрочем, венец делу конец.
— А раньше нельзя было, — говорил Передонов, — у меня важные причины были. Никак нельзя. А я бы давно повенчался. Уж вы мне поверьте.
Скучаев приосанился, нахмурился, и, постукивая пальцами, пухлыми и белыми, по темной скатерти на столе, сказал:
— Я вам верю. Если так, то это, действительно, другой разговор. Теперь я вам верю. А то, признаться сказать, сомнительно было, как это вы так с вашей, с позволения сказать, подругой, не венчавшись, живете. Оно сомнительно, знаете, потому — ребятенки — острый народ; они перенимают, если что худое. Доброму их трудно научить, а худое само. Так оно, точно, сомнительно было. А впрочем, кому какое дело, — я так об этом сужу. А что вы пожаловали, так это мне лестно, потому что мы хоть и лыком шиты, дальше уездного училища свету не видали, ну а все-таки почтен доверием общества, третий срок головой хожу, так мое слово у господ горожан чего-нибудь да стоит.
Скучаев говорил, и все больше запутывался в своих мыслях, и ему казалось, что никогда не кончится ползущая с его языка канитель. И он оборвал свою речь, и тоскливо подумал: А впрочем, ровно бы из пустого в порожнее переливаем. Беда с этими учеными, думал он, не поймешь, чего он хочет. В книгах-то ему все ясно, ученому человеку, а вот как из книг нос вытащит, так и завязнет, и других завязит.
