Он с тоскливым недоумением уставился на Передонова, острые глаза его потухли, тучное тело [словно] осунулось, и он показался уже не таким бодрым деятелем, как давеча, а просто глуповатым стариком.
Передонов тоже помолчал немного, как бы завороженный хозяиновыми словами, потом сказал, щуря глаза с неопределенно-хмурым выражением:
— Вы — городской голова, так вы можете сказать, что все это вздор.
— То есть, это насчет чего же? — осторожно осведомился Скучаев.
— А вот, — объяснил Передонов, — если в округ донесут, что я в церковь не хожу, или там другое что, так вот если приедут и спрашивать будут.
— Это мы можем, — сказал голова, — это уж во всяком случае будьте благонадежны. Если что, так уж мы за вас постоим, — отчего же за хорошего человека слова не замолвить. Хоть адрес вам от думы поднесем, если понадобится. Это мы все можем. Или, примерно, звание почетного гражданина, отчего же, понадобится, все можно.
— Так уж я буду на вас надеяться, — сказал Передонов угрюмо, как бы в ответ на что-то не совсем приятное для него, — а то директор меня все притесняет.
— С-с, скажите! — воскликнул Скучаев, с соболезнованием покачивая головой, — не иначе, как так надо полагать, что по наговорам, — Николай Власьевич, кажется, основательный господин, даром никого не обидит. Как же, по сыну вижу. Серьезный господин, строгий, поблажки не дает, и различек не делает, одно слово, основательный господин. Не иначе, что по наговорам. С чего же у вас с ним контры?
— Мы с ним во взглядах не сходимся, — объяснил Передонов. — И у меня в гимназии есть завистники. Все хотят быть инспекторами. А мне княгиня Волчанская обещала выхлопотать инспекторское место. Вот они и злятся от зависти.
— Так-с, так-с, — осторожно сказал Скучаев. — А впрочем, что же это мы сухопутный разговор делаем. Надо закусить да выпить.
Скучаев нажал пуговку электрического звонка около висячей лампы.
— Удобная штука, — сказал он Передонову. — А вам бы в другое ведомство перейти следовало.
— Вы нам, Дашенька, соберите, — сказал он вошедшей на звонок миловидной девице атлетического сложения, — закусочки какой-нибудь, да кофейку горяченького, понимаете?
— Слушаю, — отвечала Дашенька, улыбаясь, и ушла, ступая удивительно, по ее сложению, легко.
— В другое ведомство, — опять обратился Скучаев к Передонову. — Хоть бы в духовное, например. Если взять духовный сан, то священник из вас бы вышел серьезный, обстоятельный. Я бы мог посодействовать. У меня есть преосвященные знакомые.
Скучаев назвал несколько епархиальных и викарных епископов.
— Нет, я не хочу в попы, — отвечал Передонов, — я ладану боюсь. Меня тошнит от ладана, и голова болит.
— В таком разе в полицию тоже хорошо, — советовал Скучаев. — Поступите, например, в становые. На вас, позвольте узнать, какой чин?
— Я статский советник, — важно сказал Передонов.
— Вот как! — воскликнул Скучаев, — скажите, какие вам большие чины дают! И это за то, что ребят обучаете? А впрочем, хотя по нынешним временам иные господа нападают на науку, а без науки не проживешь. Вот я сам хоть только в уездном учился, а сына в университет направляю. Через гимназию, известно, почти силком ведешь, прутом, а там и сам пойдет. Я его, знаете, сечь никогда не секу, а только как заленится, или так в чем проштрафится, возьму за плечо, подведу к окну, — там у нас в саду березы стоят. Покажу ему березу, — это, говорю, видишь? Вижу, папенька, вижу, говорит, больше не буду. И точно, помогает, заправится мальчуган, будто его и на самом деле постегали. Ох, дети, дети! — вздыхая, закончил Скучаев.
У Скучаева Передонов просидел часа два. После делового разговора последовало обильное угощение.
Скучаев угощал, — как и все, что делал, — весьма степенно, словно важным делом занимался. Притом он старался делать это с какими-нибудь хитрыми коленцами. Подавали глинтвейн в больших чайных стаканах, совсем как кофе, и хозяин называл его кофейником. Рюмки для водки подали с оббитыми и обточенными донышками, чтобы их нельзя было поставить на стол.
— Это у меня называется: налей да выпей, — объяснил хозяин.
Пришел еще купец Тишков, седой, низенький, в длинном сюртуке и сапогах бутылками. Он пил много водки, говорил под рифму всякий вздор, очень весело и быстро, и, очевидно, был весьма доволен собою.
Передонов сообразил, наконец, что пора идти домой, и стал прощаться.
— Не торопитесь, — говорил хозяин, — посидите.
— Посидите, компанию поддержите, — сказал Тишков.
— Нет, мне пора, — отвечал озабоченно Передонов.
— Ему пора, ждет сестра, — сказал Тишков, и подмигнул Скучаеву.
— У меня дела, — сказал Передонов.
— У кого дела, тому от нас хвала, — немедленно же отвечал Тишков.
Скучаев проводил Передонова до передней. На прощанье обнялись и поцеловались. Передонов остался доволен этим посещением. Голова за меня, уверенно думал он.
Вернувшись к Тишкову, Скучаев сказал:
— Зря болтают на человека.
— Зря болтают, правды не знают, — тотчас же подхватил Тишков, молодцевато наливая себе рюмку английской горькой.
Видно было, что он не думает о том, что ему говорят, а только ловит слова для рифмования.
