Передонов и здесь повторил все привычные ему за последние дни пени на городские сплетни, на завистников, которые хотят помешать ему достигнуть инспекторского места. Кириллов сперва почувствовал себя польщенным этим обращением к нему. Он восклицал:
— Да, вот вы теперь видите, какова провинциальная среда. Я всегда говорил, что единственное спасение для мыслящих людей сплотиться, — и я радуюсь, что вы пришли к тому же убеждению.
Трепетов сердито и обиженно фыркнул. Кириллов посмотрел на него боязливо. Трепетов презрительно сказал:
— Мыслящие люди! — и опять фыркнул.
Потом, помолчав немного, заговорил тоненьким, обиженным голосом:
— Не знаю, могут ли мыслящие люди служить [[затхлому]] классицизму!
[[Потом еще плачевнее и тоньше:
— Реалистам в университет нельзя, — сказал он, — все циркуляры!
И слово «циркуляры» было у него, как отравленная стрела, выпущенная на окончательную гибель противника.]] Кириллов нерешительно сказал:
— Но вы, Георгий Семенович, не берете в расчет, что не всегда от человека зависит избрать свою деятельность.
Трепетов презрительно фыркнул, чем окончательно сразил любезного Кириллова, и погрузился в глубокое молчание.
Кириллов обратился к Передонову. Услышав, что тот говорит об инспекторском месте, Кириллов забеспокоился. Ему показалось, что Передонов хочет быть инспектором в нашем уезде. А в уездном земстве назревало предположение учредить [[по примеру других местностей,]] должность своего инспектора училища, выбираемого земством и утверждаемого учебным начальством. Тогда инспектор Богданов, имевший в своем ведении школы трех уездов, переселился бы в один из соседних городов, а школы нашего уезда перешли бы к новому инспектору. Для этой должности был у земцев на примете человек, наставник учительской семинарии в ближайшем городе Сафате.
— Там у меня есть протекция, — говорил Передонов, — а только вот здесь директор пакостит, да и другие тоже. Всякую ерунду распускают. Так уж в случае каких справок обо мне, я вот вас предупреждаю, что это все вздор обо мне говорят. Вы этим господам не верьте.
Кириллов отвечал поспешно и бойко:
— Мне, Ардальон Борисыч, нет времени особенно углубляться в городские отношения и слухи, я по горло завален делом. Если бы жена не помогала, то я не знаю, как бы я справился. Я нигде не бываю, никого не вижу, ничего не слышу. Но я вполне уверен, что все это, что о вас говорят, — я ничего не слышал, поверьте чести, — все это вздор, вполне верю. Но это место не от одного меня зависит.
— Вас могут спросить, — сказал Передонов.
Кириллов посмотрел на него с удивлением, и сказал:
— Еще бы не спросили, конечно, спросят. Но дело в том, что мы имеем в виду…
В это время на пороге показалась госпожа Кириллова, и сказала:
— Степан Иваныч, на минутку.
Муж вышел к ней. Она озабоченно зашептала:
— Я думаю, что этому субъекту лучше не говорить, что мы имеем в виду Красильникова. Этот субъект мне подозрителен, — он что-нибудь нагадит Красильникову.
— Ты думаешь? — проворно прошептал Кириллов. — Да, да, пожалуй. Так неприятно.
Он схватился за голову. Жена посмотрела на него с деловитым сочувствием, и сказала:
— Лучше совсем ничего ему об этом не говорить, как будто и места нет.
— Да, да, ты права, — шептал Кириллов. — Но я побегу. Неловко.
Он побежал в кабинет, и там стал усиленно шаркать и сыпать любезные слова Передонову.
— Так уж вы, если что… — начал Передонов.
— Будьте спокойны, будьте спокойны, буду иметь в виду, — быстро говорил Кириллов. — Мы это еще не вполне решили, этот вопрос.
Передонов не понимал, о каком вопросе говорил Кириллов, и чувствовал тоску и страх. А Кириллов говорил:
— Мы составляем школьную сеть. Из Петербурга выписали специалиста. Целое лето работал. Девятьсот рублей это нам обошлось. К земскому собранию готовим. Удивительно тщательная работа, — подсчитаны все расстояния, намечены все школьные пункты.
И Кириллов долго и подробно рассказывал о школьной сети, т(о) е(сть) об разделении уезда на такие мелкие участки, со школою в каждом, чтобы из всякого селения школа была недалеко. Но [[Кириллов говорил об этом, как о вещи, всем известной, и потому]] Передонов [[слушал, и]] ничего не понимал, и запутывался тугими мыслями в словесных петлях сети, которую бойко и ловко плел перед ним Кириллов.
Наконец, он распрощался, и ушел, безнадежно тоскуя. В этом доме, — думал он, — его не захотели ни понять, ни даже выслушать. Хозяин молол что-то непонятное. Трепетов почему-то сердито фыркал, хозяйка приходила, не любезничала, и уходила, — странные люди живут в этом доме, — думал Передонов. — Потерянный день!]
Когда Передонов вернулся домой, он застал Варвару в гостиной с книгой в руках, что бывало редко. Варвара читала поваренную книгу, — единственную, которую она иногда открывала. Книга была старая, трепаная, в черном переплете. Черный переплет бросился в глаза Передонову, и привел его в уныние.
— Что ты читаешь, Варвара? — сердито спросил он.
— Что! известно что, — поварскую книгу, — отвечала Варвара.
— Зачем поварская книга? — с ужасом спросил Передонов.
