— Что это, откуда? — закричала Варвара.
— У Ардальона Борисыча в кармане нашла, — злорадно отвечала Клавдия. — Сами съели, а на меня поклеп взвели. Известно, Ардальон Борисыч большие сластуны, только чего ж на других валить, коли сами.
— Ну, поехала, — сердито сказал Передонов, — и все врешь. Ты мне подсунула, я не брал ничего.
— Чего мне подсовывать, что вы, Бог с вами, — растерянно закричала Клавдия.
— Как ты смела по карманам лазить! — закричала Варвара. — Ты там денег ищешь!
— Ничего я карманах не лазаю, — грубо отвечала Клавдия. — Я взяла пальто почистить, все в грязи.
— А в карман зачем полезла?
— Да она сама из кармана вывалилась, что мне по карманам лазить, — оправдывалась Клавдия.
— Врешь, дюшка, — сказал Передонов.
— Какая я вам дюшка, чтой-то такое, насмешники этакие! — закричала Клавдия. — Чёрт с вами, откуплю вам ваш изюм, подавитесь вы им, — сами сожрали, а я откупай! Да и откуплю, — совести, видно, в вас нет, стыда в глазах нет, а еще господа называетесь!
Клавдия ушла на кухню, плача и ругаясь. Передонов отрывисто захохотал, и сказал:
— Взъерепенилась как!
— И пусть откупает, — говорила Варвара, — им все спускать, так они все сожрать готовы, черти голодушные.
И долго потом они оба дразнили Клавдию тем, что она съела фунт изюму. Деньги за этот изюм вычли из ее жалованья, и всем гостям рассказывали об этом изюме.
Кот, словно привлеченный криками, вышел из кухни, пробираясь вдоль стен, и сел около Передонова, глядя на него жадными и злыми глазами. Передонов нагнулся, чтобы его поймать. Кот яростно фыркнул, оцарапал Передонову руку, убежал, и забился под шкап. Он выглядывал оттуда, и узкие, зеленые зрачки его сверкали.
Точно оборотень, — пугливо подумал Передонов.
Меж тем Варвара, все думая о Пыльникове, заговорила:
— Чем бы по вечерам на билиард ходить каждый вечер, сходил бы иногда к гимназистам на квартиры. Они знают, что учителя к ним редко заглядывают, а инспектора и раз в год не дождешься, так у них там всякое безобразие творится, и картеж, и пьянство. Да вот, сходил бы к этой девчонке-то переодетой. Пойди попозже, как спать станут ложиться; мало ли как тогда можно будет ее уличить да сконфузить.
Передонов подумал, и захохотал. Варвара — хитрая шельма, — подумал он, — она научит.
Передонов отправился ко всенощной в гимназическую церковь. Там он стал сзади учеников, и внимательно смотрел за тем, как они себя вели. Некоторые, показалось ему, шалили, — толкались, шептались, смеялись. Он заметил их, и постарался запомнить. Их было много, и он сетовал на себя, как это он не догадался взять из дому бумажку и карандашик, записывать. Ему стало грустно, что гимназисты так плохо себя ведут, и никто на это не обращает внимания, хотя тут же в церкви стояли директор да инспектор со своими женами и детьми.
А на самом деле гимназисты стояли чинно и скромно, — иные крестились бессознательно, думая о чем-то постороннем храму, другие молились прилежно. Редко-редко кто шепнет что-нибудь соседу, — два-три слова, почти не поворачивая головы, — и тот отвечает так же коротко и тихо, или даже одним только быстрым движением, взглядом, пожиманием плеч, улыбкой. Но эти маленькие движения, не замечаемые дежурившим помощником классных наставников, давали встревоженным, но тупым чувствам Передонова иллюзию большого беспорядка. Даже и в спокойном своем состоянии Передонов, как и все грубые люди, не мог точно оценить мелких явлений: он или не замечал их, или преувеличивал их значение. Теперь же, когда он был возбужден ожиданиями и страхами, чувства его служили ему еще хуже, и мало-помалу вся действительность заволакивалась перед ним дымкой противных и злых иллюзий.
Да, впрочем, и раньше, что были гимназисты для Передонова? Не только ли аппараты для растаскивания пером чернил по бумаге и для пересказа суконным языком того, что когда-то было сказано языком человечьим? Передонов во всю свою учительскую деятельность совершенно искренно не понимал, — и не думал о том, — что гимназисты такие же люди, как и взрослые. Только бородатые гимназисты, с пробудившимся влечением к женщинам, вдруг становились в его глазах равными ему.
Постояв сзади и набравши достаточно грустных впечатлений, Передонов подвинулся вперед, к средним рядам. Там стоял, на самом конце ряда, справа, Пыльников; он скромно молился, и часто опускался на колени. Передонов посматривал на него, и особенно приятно ему было смотреть, когда Пыльников стоял на коленях, как наказанный, и смотрел вперед, к сияющим дверям алтарным с озабоченным и просительным выражением на лице. Смуглый, румяный, стройный, — что особенно было заметно, когда он стоял на коленях спокойно и прямо, как бы под чьим-то строго-наблюдающим взором, — с высокою и широкою грудью, он казался Передонову совсем похожим на девочку.
Теперь Передонов окончательно решился сегодня же после всенощной идти к нему на квартиру.
Стали выходить из церкви. Заметили, что у Передонова не шляпа, как всегда прежде, а фуражка с кокардой. Рутилов спросил со смехом:
