Пыльников был веселый, он улыбался, и смотрел на Передонова обманчиво-чистыми, бездонными глазами. Сашино лицо мучило и соблазняло Передонова. Чаровал его проклятый мальчишка своею коварною улыбкою.
Да и мальчишка ли? Или, может быть, их два: брат и сестра? И не разобрать, кто где. Или даже, может быть, он умеет переворачиваться из мальчишки в девчонку? Недаром он всегда такой чистенький, — переворачиваясь, в разных водицах всполаскивается, — иначе ведь нельзя, не обернешься. И духами так всегда пахнет.
— Чем это вы надушились, Пыльников? — спросил Передонов, — пачкулями, что ли?
Мальчики засмеялись, Пыльников обидчиво покраснел, и промолчал.
Чистого желания нравиться, быть не противным, Передонов не понимал. Всякое такое проявление, хотя бы со стороны мальчика, он считал охотою на себя. Кто принарядился, тот, значит, и замышляет прельстить Передонова. Иначе зачем рядиться! Нарядность и чистота были для Передонова противны, духи казались ему зловонны; всяким духам предпочитал он запах унавоженного поля, полезный, по его мнению, для здоровья. Наряжаться, чиститься, мыться, — на все это нужны время и труд; а мысль о труде наводила на Передонова тоску и страх. Хорошо бы ничего не делать! есть, пить, спать, да и только.
Товарищи дразнили Сашу, что он надушился «пачкулями», и что Людмилочка в него влюблена. Он вспыхивал, и горячо возражал: ничего, мол, не влюблена, — все это, мол, выдумки Передонова; он-де сватался к Людмилочке, а Людмилочка ему нос натянула, вот он на нее и сердится, и распускает про нее нехорошие слухи. Товарищи ему верили, — Передонов, известно! — но дразнить не переставали: дразнить очень приятно!
Передонов упрямо говорил всем о развращенности Пыльникова.
— С Людмилкой спутался, — говорил он. — Так усердно целуются, что она уже одного приготовишку родила, теперь другого носит.
Про любовь Людмилы к Пыльникову заговорили в городе, — весьма преувеличенно, с глупыми и погаными подробностями. Но мало кто верил: Передонов пересолил. Однако, любители подразнить, — их же в нашем городе достаточно много, — спрашивали у Людмилы:
— Что это вы в мальчишку втюрились?
Людмила смеялась, и говорила:
— Глупости!
Горожане посматривали на Пыльникова с поганым любопытством. Вдова генерала Савоськина, аристократическая дама, справлялась о его возрасте, нашла, что он еще слишком мал, и рассчитала, что года через два можно будет его позвать и заняться его развитием. Саша уже начал и упрекать иногда Людмилу, что его за нее дразнят. Даже иногда, случалось, и поколачивал, на что Людмила только звонко хохотала.
Однако, чтобы положить конец сплетням и выгородить Людмилу из неприятной истории, все Рутиловы и многочисленные их друзья, родственники и свойственники усердно действовали против Передонова, и доказывали, что все эти рассказы — фантазия безумного человека. Дикие поступки Передонова заставляли многих верить таким объяснениям.
В то же время полетели доносы на Передонова к попечителю учебного округа. Из округа прислали запрос директору. Хрипач сослался на свои прежние донесения, и прибавил, что дальнейшее пребывание Передонова в гимназии становится положительно опасным.
Уже Передонов был весь во власти своих диких представлений. Призраки заслонили от него мир. Глаза его, безумные и тупые, блуждали, не останавливаясь на предметах, словно ему всегда хотелось заглянуть дальше, по ту сторону, и он искал каких-то просветов.
Оставаясь один, он разговаривал сам с собою, выкрикивал кому-то бессмысленные угрозы:
— Убью! Зарежу! Законопачу!
А Варвара слушала да ухмылялась.
Побесись! — думала она злорадно. Ей казалось, что это только злость: догадывается, что его обманули, и злится. С ума не сойдет, — сходить дураку не с чего. А если и сойдет, — что ж! безумие веселит глупых.
— Знаете, Ардальон Борисыч, — сказал однажды Хрипач, — вы имеете очень нездоровый вид.
— У меня голова болит, — угрюмо сказал Передонов.
— Знаете ли, почтеннейший, — осторожным голосом продолжал директор, — я бы вам советовал не ходить пока в гимназию. Полечиться бы вам, позаботиться о ваших нервах, которые у вас, по-видимому, несколько расстроены.
Не ходить в гимназию! Конечно, — думал Передонов, — это самое лучшее. Как он раньше не догадался! Сказаться больным, посидеть дома, посмотреть, что из этого выйдет.
— Да, да, я не буду ходить, я болен, — радостно говорил он Хрипачу.
Директор тем временем еще раз писал в округ, и со дня на день ждал назначения комиссии для освидетельствования. Но чиновники не торопились. На то они и чиновники.
А Передонов не ходил в гимназию, и тоже чего-то ждал.
В последние дни он все льнул к Володину. Страшно было выпустить его из глаз, — не навредил бы. Уже с утра, как только проснется, Передонов с тоскою вспоминал Володина: где-то он теперь, что-то он делает?
Иногда Володин мерещился ему: облака плыли по небу, как стадо баранов, и между ними бегал Володин, с котелком на голове, с блеющим смехом; в дыме, вылетающем из труб, иногда вдруг быстро проносился он же, уродливо кривляясь и прыгая в воздухе.