Хрипач помолчал. Спокойные Сашины ответы ставили его в тупик. Во всяком случае, надо сделать наставление, выговор, но как и за что? Чтобы не внушить мальчику дурных мыслей, которых у него раньше (верил Хрипач) не было, — и чтобы не обидеть мальчика, — и чтобы сделать все к устранению тех неприятностей, которые могут случиться в будущем из-за этого знакомства? Хрипач подумал, что дело педагога — трудное и ответственное дело, особенно если имеешь честь начальствовать над учебным заведением. Трудное, ответственное дело педагога! Это банальное определение окрылило застывшие было мысли у Хрипача. Он принялся говорить, — скоро, отчетливо, и незанимательно. Саша слушал из пятого на десятое:
— …первая обязанность ваша как ученика — учиться… нельзя увлекаться обществом, хотя бы и весьма приятным и вполне безукоризненным… во всяком случае, следует сказать, что общество мальчиков вашего возраста для вас гораздо полезнее… Надо дорожить репутациею и своею, и учебного заведения… Наконец, — скажу вам прямо, — я имею основания предполагать, что ваши отношения к барышням имеют характер вольности, не допустимой в вашем возрасте, и совсем не согласной с общепринятыми правилами приличия.
Саша заплакал. Ему стало жаль, что о милой Людмилочке могут думать и говорить как об особе, с которою можно вести себя вольно и неприлично.
— Честное слово, ничего худого не было, — уверял он, — мы только читали, гуляли, играли, — ну, бегали, — больше никаких вольностей.
Хрипач похлопал его по плечу, и сказал голосом, которому постарался придать сердечность, а все же сухим:
— Послушайте, Пыльников, — (чтобы ему назвать когда мальчика Сашей? Не форменно, поди, и нет еще на то министерского циркуляра?) — я вам верю, что ничего худого не было, но все-таки вы лучше прекратите эти частые посещения. Поверьте мне, так будет лучше. Это говорит вам не только ваш наставник и начальник, но и ваш друг.
Саше осталось только поклониться, поблагодарить, а затем пришлось послушаться. И стал Саша забегать к Людмиле только урывками, минут на пять, на десять, — а все же старался побывать каждый день. Досадно было, что приходилось видеться урывочками, — и Саша вымещал досаду на самой Людмиле. Уже он частенько называл ее Людмилкой, дурищей, ослицей силоамской, поколачивал ее. А Людмила на все это только хохотала, и даже не сердилась на звонкие пощечины.
Разнесся по городу слух, что актеры здешнего театра устраивают в общественном собрании маскарад с призами за лучшие наряды, женские и мужские. О призах ходили преувеличенные слухи. Говорили, — дадут корову даме, велосипед — мужчине. Эти слухи волновали горожан. Каждому хотелось выиграть: вещи-таки солидные. Поспешно шили наряды. Тратились, не жалея. Скрывали придуманные наряды и от ближайших друзей, чтобы кто не похитил блистательной мысли.
Когда появилось печатное объявление о маскараде, — громадные афиши, расклеенные на заборах и разосланные именитым гражданам, оказалось, что дадут вовсе не корову и не велосипед, а только веер даме и альбом мужчине. Это всех готовившихся к маскараду разочаровало и раздосадовало. Стали роптать. Говорили:
— Стоило тратиться!
— Это просто насмешка — такие призы!
— Должны были сразу объявить!
— Это только у нас возможно делать такие вещи с публикой!
Но все же приготовления продолжались: какой ни будь приз, а получить его лестно.
Дарью и Людмилу приз не занимал, ни сначала, ни после. Нужна мне корова! Невидаль — веер! Да и кто будет присуждать призы! Какой у них, у судей, вкус! Но обе сестры увлеклись Людмилиной мечтой послать в маскарад Сашу в женском платье, обмануть таким способом весь город, и устроить так, чтобы приз дали ему. И Валерия делала вид, что согласна. Завистливая и слабая, как дитя, она досадовала, — Людмилочкин дружок, не к ней ведь ходит, — но спорить с двумя старшими сестрами она не решалась. Только сказала с презрительной усмешечкой:
— Он не посмеет.
— Ну, вот, — решительно сказала Дарья, — мы сделаем так, что никто не узнает.
И когда сестры рассказали Саше про свою затею, и сказала ему Людмилочка:
— Мы тебя нарядим японкою!
Саша запрыгал и завизжал от восторга. Там будь что будет, — и особенно если никто не узнает, — а только он согласен, — еще бы не согласен! — ведь это же ужасно весело, — всех одурачить!
Тотчас же решили, что Сашу надо нарядить гейшей. Сестры держали свою затею в строжайшей тайне, — не сказали даже ни Ларисе, ни брату. Костюм для гейши Людмила смастерила сама по ярлыку от кориолпсиса: платье желтого шелка на красном атласе, длинное и широкое, халатом; широкие рукава, при движениях обнажающие руки; на платье шитый пестрый узор, — круглые цветы причудливых очертаний.
Сами же девицы смастерили веер и зонтик, — веер из тонкой японской бумаги с рисунками, на бамбуковых палочках, зонтик из тонкого розового шелка на бамбуковой же ручке. На ноги — розовые чулки и деревянные башмачки скамеечками.
И маску для гейши раскрасила искусница Людмила: желтоватое, но милое худенькое лицо с неподвижною легкою улыбкою, косо-прорезанные глаза, узкий и маленький рот.