Первая половина рассказа Алонсо Монсады (гл. V–VI), как указал М. Прац, написана под сильным влиянием исповеди Марии Сюзанны Симонен, как ее вообразил себе Дидро в своей «Монахине». Метьюрин воспользовался не только основными очертаниями сюжета повести, но порою весьма близко следовал своему образцу, вплоть до того, что отдельные пассажи повести воспроизведены в романе почти дословно. Героиня Дидро очень подробно описывает гонения, которым она подвергалась в монастыре по повелению настоятельницы; воображению монахинь послушница Сюзанна представлялась чудовищем: «…они верили всему, что о ней рассказывали, и даже не смели проходить мимо двери ее кельи». «Они осеняли себя крестным знамением, встречаясь со мной, и убегали, крича: „Отойди от меня, Сатана! Господи, приди ко мне на помощь!“» «Моя келья больше не запиралась, и в нее входили ночью с оглушительным шумом, кричали, тащили мою постель, били окна, заставляя меня переживать всевозможные ужасы. Шум доносился до верхнего этажа, оглашал нижний. Не участвовавшие в заговоре говорили, что в моей комнате происходит что-то странное, что они слышат зловещие голоса, крики, лязг цепей и что я разговариваю с привидениями и с нечистой силой, что я, должно быть, продала душу дьяволу и что из моего коридора надо бежать без оглядки»[242].
В главе VI Алонсо упоминает, что сам «епископ решил самолично расследовать беспорядки в монастыре» и что «вовсе не настоятель пригласил епископа для этого расследования», а сам епископ «решил взять дело в свои руки». Очень вероятно, что весь этот эпизод внушен Метьюрину очень сходным рассказом в «Монахине» Дидро, где говорится: «Старшим викарием был г-н Эбер, пожилой человек с большим житейским опытом, резкий, но справедливый и просвещенный. Ему подробно описали монастырские неурядицы; верно то, что неурядицы были велики, но если я и была им причиной, то вполне безвинной ‹…› Обвинения были так сильны и многочисленны, что при всем своем здравом смысле г-н Эбер не мог не считаться с ними и не верить, что в них много правды. Дело показалось ему настолько важным, что он решил произвести расследование сам; он известил о предстоящем посещении монастыря и действительно прибыл» и т. д.
Даже внешний облик епископа, к которому приведен был Алонсо, имеет общие черты с викарием, описанным в повести Дидро. У Метьюрина читаем: «Лицо его производило такое же неизгладимое впечатление, как и все его существо ‹…› Это был человек высокого роста, убеленный сединами и имевший величественный вид ‹…› Это было мраморное изваяние епископата, высеченное рукою католицизма, – фигура великолепная и неподвижная» и т. д. Подобных аналогий в указанных произведениях Дидро и Метьюрина довольно много; мы не будем их перечислять; ограничимся лишь весьма правдоподобной догадкой, что одной фразой, вычитанной в тексте «Монахини», Метьюрин воспользовался для того, чтобы сильно и живописно изобразить пожар тюрьмы инквизиции, благодаря которому спасается Алонсо, приговоренный к сожжению. «Я хочу спросить Вас, сударь, – говорит героиня Дидро, – почему наряду со всеми зловещими мыслями, которые бродят в голове доведенной до отчаянья монахини, ей никогда не приходит мысль поджечь монастырь? ‹…› Совсем не слышно о сгоревших монастырях, а между тем при подобном событии двери отворяются и спасайся кто может» (во фр. оригинале: «Dans ses evénements les portes s’ouvrent,
