«Мельмот Скиталец» вышел в свет в 1820 г. в четырех небольших томах в Эдинбурге у Констейбла (Лондон: Хёрст и Робинсон) и принес автору довольно большую в то время сумму, на которую, как сообщали ранние биографы Метьюрина, он жил три года[249]. На самом деле эта сумма была для него ничтожной, если принять во внимание, что количество векселей, постоянно предъявлявшихся ему кредиторами, почти не уменьшалось. Денежные обстоятельства его все более запутывались; об этом пишет сам Метьюрин. Из его писем к Вальтеру Скотту явствует, что он добивался тогда обещанного издателем Констейблом аванса за начатый, но еще не законченный роман «Альбигойцы» (письмо от 1 ноября 1821 г.), потому что будто бы уже в это время и он сам, и его семья буквально «умирали от изнурения» (письмо от 31 мая 1821 г.)[250].
Последние месяцы жизни Метьюрина были одним из самых мрачных и печальных периодов его существования. Заботы и тревоги одолевали его сильнее, чем в прежние годы, отзываясь на его здоровье, которое, впрочем, никогда не было особенно крепким. Исторический роман «Альбигойцы» из жизни южной Франции XIII столетия, требовавший от автора обширных подготовительных работ, писался Метьюрином по ночам, дольше, чем обычно, и с напряжением, в ставшем для него обычным к этому времени состоянии душевной угнетенности и подавленности. Работа над текстом «Альбигойцев» окончательно подорвала его физические и нравственные силы, тем более что роман не имел успеха, почти не был замечен критикой и не принес ему никакого материального облегчения.
Свидетельства о последних годах жизни Метьюрина, оставшиеся от его современников, очень немногочисленны; все они однообразны и носят на себе грустный, меланхолический отпечаток. В 1849 г. по случаю исполнившегося тогда двадцатипятилетия со дня его смерти дублинский литератор Джеймс Кларенс Мейнджен в местном периодическом издании «Ирландец» («The Irishman») поместил свою статью об авторе «Мельмота Скитальца». Мейнджен несколько раз видел Метьюрина в год его смерти и довольно подробно описывает эти встречи. По его словам, Метьюрин имел «рассеянный или расстроенный вид»; его «длинное, бледное, меланхолическое лицо» походило на «лицо Дон Кихота, не замечающего ничего, что происходит вокруг». Его внешний облик напоминал также шекспировского Гамлета, отсутствующим и пустым взглядом взирающего на повседневную жизнь, но с целым вулканом клокочущих страстей, глубоко спрятанным в груди. «Последний раз я видел этого замечательного человека незадолго до его смерти, – пишет Мейнджен о Метьюрине. – Был тихий осенний вечер 1824 года. Медленными шагами он вышел из своего дома и пошел по направлению к Уайтфрайерс-стрит… Каждый второй прохожий пристально разглядывал удивительное одеяние, в которое облечена была его персона: он был дважды опоясан, а голова его трижды обернута старинным пледом – на нем не было ни пальто, ни плаща… Вероятно, он шел в одну из букинистических лавок, множество которых находилось тогда в районе Патерностер-роу»[251].
В октябре 1824 г. тяжелая болезнь уложила Метьюрина в постель, и врачи признали ее опасной для его жизни. Болезнь плохо поддавалась лечению. В конце месяца, 30 октября, Метьюрин умер в Дублине 44 лет от роду, оставив после себя почти без всяких средств к существованию вдову и четверых детей, из которых самому младшему исполнилось пять лет. «Он работал беспрестанно с бесконечным усердием для своей семьи», – писала Генриетта Метьюрин В. Скотту (11 ноября 1824 г.) о своем покойном муже, взывая и на этот раз о помощи к старому покровителю их осиротевшего дома[252].
После смерти Метьюрина прошел слух, что все его рукописи и письма уничтожены его сыном, который якобы был шокирован тем, что среди них находились фрагменты незаконченных драматических произведений; кроме того, сын пытался воспрепятствовать дальнейшему распространению в публике сплетен и легендарных сведений об «эксцентричностях» отца[253]. На самом деле эти рукописи не подверглись уничтожению, и о некоторых из них несколько раз сообщалось в печати.
