«Мельмот Скиталец» Метьюрина и «Прощенный Мельмот» Бальзака так тесно связаны друг с другом и так существенно друг друга дополняют[310], что оба произведения даже издавались вместе в одной книге[311].
К середине 30-х гг. слава Метьюрина достигла во Франции своего зенита, но тогда же начался ее постепенный закат. В книжках парижского журнала «Revue des deux Mondes» (с сентября 1833-го по 15 января 1834 г.) печатался перевод обширного литературного обзора английского критика и журналиста Аллана Каннингема «Биографическая и критическая история английской литературы за пятьдесят лет», в котором уделено было некоторое внимание Ч. Метьюрину как романисту и драматургу. Каннингем так оценивал его как прозаика-беллетриста: «Разрозненные материалы, незаконченные части, черты самобытности, вспышки гения, отрывки диалогов мощной силы, часто встречающиеся места, написанные с энергией, достойной великих мастеров, заметны во всем, что он написал»[312]. Отзывы французских критиков того же времени, отражавшие разброд в литературных мнениях и борьбу с эпигонами романтизма и их противниками, были весьма противоречивы, но такой влиятельный в это время критик, как Гюстав Планш, в своей книге «Литературные портреты» 1836 г. все еще настаивал на том, что «будущее определит место „Мельмота“ и „Бертрама“ между „Фаустом“ и „Манфредом“»[313], т. е. между шедеврами Гёте и Байрона. И все же имя Метьюрина во Франции понемногу забывалось.
Одним из поздних, но в то же время одним из самых искренних почитателей творчества Метьюрина был во Франции Шарль Бодлер (1821–1867) – поэт и критик, автор прославленного сборника стихотворений «Цветы Зла» («Les Fleurs du Mal», 1857; последующие издания – 1861 и 1868 гг.).
Упоминания Метьюрина в эстетических трактатах, критических статьях и переписке Бодлера в 50–60-х гг. очень многочисленны; все они очень эмоциональны и порою даже восторженны[314]. Хотя пора романтизма во французской литературе уже прошла и сам Бодлер признал это в одном из стихотворений своей «Книги обломков» (1866), озаглавленном «Закат романтического солнца», он все же оставался приверженцем романтизма, противопоставляя свою философию и эстетику захлестывавшему французское искусство тех лет мещанскому безвкусию и лицемерному морализму. Именно сквозь романтическую призму Бодлер воспринимал и произведения Метьюрина, восхищаясь данной в них смелой критикой европейской культуры, осуждением ханжества церковников, разоблачением неисчислимых социальных зол. В 1852 г. в статье об Э. А. По Бодлер впервые упоминает имя Метьюрина в контексте, не оставляющем никаких сомнений, к какой школе он причислял и как высоко ставил его как писателя. Бодлер пишет здесь: «Как новеллист Эдгар По единствен в своем жанре, так же как Метьюрин, Бальзак, Гофман – каждый в своем собственном». В 1859 г. в статье «Салон 1859 г.» Бодлер снова пишет о Метьюрине как о писателе, сумевшем раскрыть «бессмертную философскую антитезу», противоречие, «человеческое по своей природе», между Добром и Злом, на котором «вращаются как вокруг своей оси от начала веков вся философия и вся литература, начиная от бурных времен Ормузда и Аримана вплоть до достопочтенного Метьюрина, от Манеса – и до Шекспира». В статье 1861 г., опубликованной в июльском номере журнала «Revue Fantaisiste», вспоминая о французском писателе-романтике и яром республиканце Петрюсе Бореле и с похвалой отзываясь о его «поистине эпическом даровании», Бодлер также вспомнил по аналогии с ним Метьюрина. Бодлер имел в виду не только книгу П. Бореля «Шампавер. Безнравственные рассказы» (1833), – книгу, в которой изображаются бушующие и чудовищные страсти, ужасы и преступления, но в особенности роман «Госпожа Пютифар» (1839), где в странном парадоксальном смешении острого памфлета и гротеска с колоритными реалистическими сценами в историческом жанре весьма экстравагантно представлено французское общество перед революцией 1789 г. и даже даны картины взятия Бастилии. По словам Бодлера, талант Петрюса Бореля в особенности ярко проявился в этом романе на тех страницах, где Борель живо описал «гнусности и пытки в тюремных застенках», достигая при этом «силы Метьюрина»: очевидно, Бодлер имел в виду «Мельмота Скитальца»[315].
