Издание «Мельмота Скитальца» в новом французском переводе в конце концов выпущено было упомянутыми выше брюссельскими издателями, однако перевод принадлежал не перу безвестной мадемуазель Жюдит (как об этом ошибочно сообщил Бодлеру Поль Мёрис), а Марии де Фос[319]. Худшие опасения истинных почитателей произведения Метьюрина оправдались вполне: перевести заново текст «Мельмота Скитальца» оказалось явно непосильной задачей для этой полубульварной писательницы, автора «Мисс Коко» и «Плутовки Ейетты». Ее перевод «Мельмота» появился в 1867 г., и Бодлер не мог его увидеть, так как сознание его уже охвачено было тяжелым предсмертным недугом[320].
В последней трети XIX в. во Франции, как и в Англии, началось своего рода возрождение столь блистательной некогда литературной репутации Чарльза Метьюрина. Провозвестником восстановления его славы был новеллист Вилье де Лиль Адан (1840–1889), автор «Жестоких рассказов» («Nouveaux contes cruels», 1886), в свою очередь ставших одним из классических памятников французской повествовательной прозы. Входящий в этот новеллистический сборник известный рассказ, озаглавленный «Пытка надеждой» («La torture par l’espérance»), находится в несомненной зависимости от «Мельмота Скитальца» Метьюрина[321]. Этот рассказ отнесен критикой к числу наиболее ярких обличений лицемерия церковников, тем более чудовищного, что изображенный здесь лицемер-инквизитор «искренне верит в спасительность своего злодейства»[322]. Действие этой небольшой, но захватывающей новеллы происходит в Испании, в тюрьме инквизиции в Сарагосе, где более года томится ежедневно подвергаемый пыткам арагонский еврей Азер Абарбанель. Его обвиняют в лихоимстве и безжалостном пренебрежении к беднякам, но главным образом в том, что он упорно отказывается отречься от своей веры. В подземный склеп, где, еле покрытый лохмотьями, прикованный к стене железным ошейником, томится несчастный, однажды в сумерках спускается сам Великий инквизитор, преподобный Педро Арбуэс д’Эспина; цель его посещения – предупредить узника, что наутро ему предстоит сожжение на костре. Со слезами на глазах инквизитор приближается к заключенному, велит снять с него оковы и произносит речь, действительно чудовищную по своему лицемерию, в которой жестокость трудно отличить от сентиментальности, а фанатическую веру от притворства: «Сын мой, возрадуйся, приходит конец твоим испытаниям в сей земной юдоли. Если, встретив в тебе такое упорство, я с сокрушением вынужден был согласиться на применение строгих мер, все же мой братский долг содействовать твоему исправлению имеет некоторые пределы. Ты – строптивая смоковница, которая столько раз отказывалась плодоносить, что засыхает по собственной вине… Но Бог да судит твою душу! Может быть, в последний миг тебя просветит Его бесконечная милость. Мы должны все-таки надеяться! Бывали примеры… Аминь! Усни сейчас с миром. Завтра ты примешь участие в аутодафе; тебе предстоит кемадеро[323]. Такой костер предваряет вечный огонь, он жжет издали, как ты знаешь, сын мой, и смерть приходит только часа через два (а то и три), потому что мы стараемся мокрыми, холодными пеленами прикрывать сердце и голову присужденных к сожжению. Вас будет сорок три. Прими в соображение, что, оказавшись в последнем ряду, ты еще успеешь воззвать к Богу и посвятить Ему это крещение огнем, крещение в Духе Святом. Надейся же на Божественное просветление и спи!» Закончив эту речь, инквизитор ласково поцеловал несчастного, и окружавшие его преподобие зловещие тюремщики последовали его примеру.
