– Говорю тебе, это Мельмат! – воскликнул Безымянный. – Она наблюдала – все это время она наблюдала за нами, а мы-то думали, что отец просто рассказывал нам сказки! Мы должны спуститься. Как я могу оставаться здесь, зная, что она ждет меня?
И они двинулись дальше.
– Что это такое? – спросил Хассан. – Корабль затонул и весь его груз выбросило на сушу?
По всему берегу были разбросаны мешки. Кое-где они лежали по одному, а кое-где по два и по три; какие-то из них казались большими и плотно набитыми, другие – совсем плоскими. Хассан наклонился посмотреть и увидел, что они сшиты из грубой джутовой ткани и туго завязаны веревками.
– Наверное, это был торговый корабль, – сказал он. – В мешках мука или отрезы тканей.
– Ты слышишь ее? – спросил Безымянный, и Хассан услышал низкий, тихий, безнадежный плач, который заставил обоих умолкнуть. Вдруг самый большой мешок зашевелился – или братьям показалось, что он зашевелился, – и сдвинулся с места, а потом начал расти, медленно меняя очертания, пока на фоне низкого неба не вырисовался отчетливый силуэт женщины в длинном платье из тончайшей черной материи, которая постоянно вздымалась и опадала, как если бы женщина стояла в воде. Густые черные волосы скрывали ее лицо. Она держала в руках какой-то мягкий и темный сверток, время от времени поднося его к груди, как мать, убаюкивающая ребенка.
– Слышу, – ответил Хассан.
И тут женщина в одно мгновение преодолела разделявшие их несколько метров и оказалась совсем рядом. Тонкая черная ткань у нее на груди колыхалась в такт дыханию. Она склонила голову к свертку, который держала на руках, причитая над ним и что-то тихо напевая. Потом вдруг резко подняла голову, и братья увидели ее лицо. Безымянный не мог вымолвить ни слова: это было именно то лицо, к которому он так мучительно стремился во сне и которого так боялся. По нему пробегали тени, и оно то темнело, то покрывалось восковой бледностью, полные губы раскрывались, обнажая зубы. Глаза напоминали перевернутые стеклянные плошки, в которых трепетали витки голубоватого дыма. Скулы до того резко выделялись под тонкой кожей, что от них на щеки ложились серые тени. Говорила она мягким, шипящим голосом.
– Братья, – сказала она, прижимая сверток к груди и баюкая его. – Так вы не ожидали найти меня здесь? И вы не знаете, кто я? Не знаете моего имени? А ведь я была свидетельницей того, как ваша мать рожала вас в муках. Разве вы не видели мою тень на страницах, когда составляли свои меморандумы? Разве вы не чувствовали, что я стою у вас за плечом, когда, затачивая свои перья, на самом деле точили ножи?
Хассан всегда выходил из себя, если его несправедливо обвиняли.
– Что же, по-твоему, мы такого сделали? – воскликнул он. – Зачем ты привела нас сюда? Нас с тобой ничто не связывает.
– Если вас ничто со мной не связывает, откуда вам известно мое имя? – возразила женщина.
Мокрые мешки на песке приподнялись и зашевелились.
– Нет, ничто не связывает, – повторил Хассан.
Женщина снова прижала к груди свою ношу. Она гладила ее, баюкала, потом поцеловала, и Безымянный заметил, что ее губы окрасились красным. Она потянула за веревку, которая стягивала сверток, откинула край мешковины, и братья увидели личико маленькой девочки. Нежные щечки разрумянились, на лоб спускались завитки волос. Широко открытые глаза были светло-карими, как шляпка подберезовика. Девочка была раздета, и кто-то перерезал ей горло. Женщина протянула им ребенка:
– Видите, что вы наделали?
Безымянного вырвало.
– Видите? – снова спросила женщина, и его вырвало еще раз, и он рухнул на мокрый песчаный берег. За монастырем на скале занимался рассвет. Безымянный видел, что разбросанные по берегу мешки теперь развязаны и в каждом из них лежит младенец или ребенок постарше, а кое-где по двое или даже по нескольку детей. Хассан упал на колени рядом с братом, и Безымянный услышал, что тот считает:
Женщина опустилась на колени рядом с ними, и они увидели, что ее босые ноги все в крови. Она легонько дотронулась до щеки Безымянного. Ладонь ее оказалась очень горячей. Она сказала:
– Этим детям ничего не угрожало, пока вы не подписали приказ. Вот Таниэль – он погиб через три дня после того, как научился писать имя своей матери. Вот Сиран – она надела шарфик сестры. Видите? Его уже никогда не отстирать. А это Петрос – он играл и сломал ногу. Он мечтал стать инженером. Видите, что вы наделали?
– Я ничего не делал, – пробормотал Хассан. – Ничего не делал.
Женщина склонилась к нему и зашептала. В складках ее одежды таился запах вянущих в жаркой комнате лилий.
– Это твоя рука держала перо и запечатывала письмо. Это ты привел их к ждавшим в заливе лодкам, это ты схватил нож, это ты запихнул вперемешку и живых и мертвых в валявшиеся на палубе мешки. Ты думал, что я не увижу? Ты думал, что этому не было свидетелей?
Хассан был потрясен и напуган.
