Подружки снова засмеялись. Зеленый крест над головой замигал. Хелен толкнула дверь. Он стоял за прилавком, повернувшись к ней спиной, и при звуке открывающейся двери его локти торопливо дернулись, но ей не было видно, что именно он делал. Потом он обернулся, и она увидела, что за эти несколько дней он изменился. Волосы, прежде ровно расчесанные на пробор, теперь падали на лицо, глаза припухли от недосыпа. В руках у него была маленькая кожаная сумка, которую он поспешно закрыл и спрятал под прилавок. Хелен долго стояла и молча ждала, что он узнает ее, и наконец он улыбнулся и сказал:
– Сестренка! Как ты? По крайней мере, рука у тебя на месте.
– Я хотела тебе показать, – ответила Хелен, подошла поближе и вытянула руку. – Смотри! Почти все прошло. Сначала было совсем плохо, за ночь опухла почти вся рука, и рана прямо пахнуть начала, такой противный запах. А теперь – смотри!
Он взял ее руку в свои холодные ладони, поднес к свету, с важным видом тщательно изучил и в конце концов произнес:
– Отлично! Вот увидишь, у тебя будет только небольшой милый шрамик.
На мгновение она увидела собственную руку его глазами и подумала, что в глубокой неровной впадинке, которая осталась на месте укуса, действительно есть что-то симпатичное.
– У тебя все в порядке? – спросила она, потому что с самого начала их общение не походило на обычную беседу врача и пациента, и ей казалось уместным задать этот вопрос. Его не удивило, что она спрашивает.
– Вчера вечером у нас случилась беда. – Он выпустил ее руку. – Мой брат Бенджи – он у нас умный, студент, юриспруденцию изучает – попал в аварию на мотоцикле. Перелом бедра и костей таза, ушиб позвоночника. Жить будет, но…
Он передернул плечами, и Хелен окатило волной жалости. Ее рука, лежавшая между ними, двинулась было к нему и замерла на полпути.
– Мне ужасно жаль. Он же поправится?
– Когда-нибудь – да. Но сейчас он так мучается, что я просто не могу этого видеть. Вот еду к нему.
Он замолчал, и Хелен с нежностью смотрела, как он отбрасывает со лба прядь волос. Потом он поднял на нее взгляд – не робкий, словно в ожидании отказа, а открытый, приглашающий:
– Хочешь со мной?
И Хелен, не чувствуя ни замешательства, ни малейшей неловкости, ответила:
– С удовольствием, спасибо. – И прибавила: – Меня, кстати, Хелен зовут.
– Арнел Суарес, – представился молодой человек. Он улыбнулся и сразу показался не таким измученным. – Приятно познакомиться, сестричка.
– И мне, старший брат.
Бенджи Суарес лежал в маленькой палате на первом этаже захудалой больницы с серыми кафельными полами, влажно блестевшими от дезинфицирующего средства.
– У меня здесь есть знакомые, – с застенчивой гордостью сообщил Арнел. – Я заплатил, чтобы его положили отдельно и ему не пришлось оставаться тут. – Он обвел рукой длинную, ярко освещенную комнату, в которой вдоль голых стен выстроилось множество одинаковых коек с выкрашенными белой краской спинками.
Шум стоял страшный, и Хелен усомнилась в том, что здешние обитатели действительно чем-то серьезно больны. В дальнем углу трое мужчин, одетых не по-больничному, играли в карты на крышки от пивных бутылок прямо на коленях давно уснувшего пациента.
Палата, в которую положили Бенджи, была, напротив, маленькой и темной. Там находились еще три человека, все старики, и в воздухе витал такой отчетливый запах смерти, что становилось понятно: до следующего года они не дотянут. Окна заклеили полиэтиленовой пленкой, которая рассеивала резкий солнечный свет и отбрасывала на пол полупрозрачную тень. Одно из окон было наполовину открыто, и за ним виднелись пышные соцветия бугенвиллеи. Вентиляторы в проволочных клетках вяло помешивали воздух.
– Бенджи, – позвал Арнел и подошел к кровати. Лежавший на ней человек пошевелился и повернулся к ним. Лицо у него было бледное, рыхлое, круглое, и у Хелен оно сразу вызвало неприязнь, несмотря на заметное сходство Бенджи с братом. Ворочаясь в постели, он стонал и морщился. Со стального крючка над кроватью свисал пакетик с физраствором, тело больного под тонкой простыней казалось слишком огромным и непропорциональным. Из-под простыней тянулась прозрачная резиновая трубка, которая спускалась в большой стеклянный сосуд с маленькой ручкой. В трубку по каплям сочилась кровь, образовывая струйку, стекавшую в сосуд, на дне которого уже набралось сантиметра на три алой жидкости.
