«"Пускай умру, но пусть умру любя" – вспомнил он вчерашние слова Рики. Нет, умирать теперь он не собирался…»
– У вас лицо есть?!
– В самом деле?!!!
Женщины орали ему сразу в оба уха. Одна была толстой, вторая худой – и обе были одинаковы. Они сцепились еще в Ленинграде и за девять часов дороги втянули в свой спор почти весь автобус. Ужин в туристской гостинице напоминал митинг где-нибудь на Марсовом поле.
– Нет, вы не увиливайте! Отвечайте! Прямо как есть – вы за которого?
– Ни за которого, – отрезал Суровцев. – Оба негодяи.
Стол всколыхнулся неожиданно дружно – теперь уже против него. Молчала лишь одна женщина – его визави, лет двадцати пяти, в легком клетчатом костюме.
– Но чего же вы тогда ждете от жизни?!
– Я жду, – продиктовал он, вставая, – когда самолет, на котором летит один, упадет на поезд, в котором едет другой.
От внезапной злости тряслись руки; ему следовало выпить кофе, чтобы успокоиться. В баре Суровцев сел спиной к дверям. Фарфоровый стаканчик дрожал в непослушных пальцах.
В такие минуты он с особой остротой ненавидел эту страну. От политики ему становилось дурно. И даже хотелось порой сотворить какую-нибудь гадость, чтоб навредить сразу всем: и мерзавцам правителям, и безмозглому народу. К которому самого себя он не причислял…
– …А классно вы придумали про самолет и поезд!
Женщина в клетчатом неожиданно оказалась рядом.
– Классно, но не я, – зачем-то уточнил он. – Один мой друг. В оригинале было про тещу и тестя.
И вышел вон, допив свой кофе на ходу.
Навстречу из темноватого зеркала быстро шагнуло отражение. И ему подумалось, что внешность обманчива. Что неплохие джинсы, импортная рубашка, коричневая кожаная куртка – все почти новое, купленное в прошлом году, когда он еще был человеком, – выглядели неплохо. В общем-то, подходяще для дорожного знакомства. И женщина эта, маленькая и большеглазая, в черно-белом костюме – на жакете клетки шли ровными рядами, на юбке диагонально бежали вверх и вниз – примеченная еще в автобусе, ему нравилась. Точнее, относилась к типу, который возбуждал его прежде. Но что из этого – совершенно ничего. В свои тридцать четыре года он уже чувствовал себя совершенно выжатым. Даже на легкий, приятно будоражащий душу и тело флирт не осталось запаса сил. И вообще – сюда он ехал не за тем.
От внезапного покоя кружилась голова.
Узенькая тропка вилась по лугу. Лес был раскидан ломтями по холмам. Солнце начинало краснеть.
С одинокого, забытого посреди луга столба, снялась большая птица вроде цапли и полетела прочь, бесшумно всплескивая крыльями. Остановившись, Суровцев долго смотрел ей вслед. И подумал, что и сам вот так же, ни с того ни с сего сорвался с места. Разъезжать по экскурсиям в нынешнем неприкаянном положении было, конечно, дико. Но время теперь не имело для него цены, а в городе он стал бояться самого себя. Вдруг захотелось уехать куда-нибудь подальше. Ближайшая путевка оказалась в Пушкинские Горы. На целых три дня.
Он шагал без цели – куда глаза глядят. Ушел сразу после ужина, не испытывая желания играть в карты с соседями по насмерть прокуренному гостиничному номеру. Он даже в автобусе – в отвратительном львовском автобусе с узкими сиденьями и бензиновой вонью в салоне – спрятался подальше в хвост и занял свернутой курткой соседнее место. Чтобы не дай бог, кто-нибудь не набился в попутные собеседники. Народу набралось немного; он так и ехал один, тупо глядя в окно.
В принципе ему было все равно куда ехать. Но здесь оказалось неожиданно хорошо. Эти места, где бог знает сколько лет тому назад жил Пушкин, навевали спокойную, смиренную грусть по чему-то навек утраченному – удивительно точно совпавшую с его собственным душевным состоянием. Внутри себя он уже давно чувствовал не отчаяние и даже не тоску, а просто пустоту. И здесь оказалось точно так же. Во всяком случае, он испытывал такое ощущение.
Из-за моста, перекинутого через сонную протоку, поманили зеленые ворота. Суровцев вошел в сумрачную рощу, и над ним сомкнулась плотная, столетняя тишина.
Лесная дорога незаметно перешла в прямую еловую аллею. Подъездной круг розовел вечерними цветами. Господский – удивительно, но ему так и подумалось: «господский»! – дом, зеленый с белым, стоял над обрывом.
Нигде не было ни души. Обойдя усадьбу, Суровцев присел на ступеньку черного крыльца. Деревянная лестница, перепрыгивая с террасы на террасу, коленчато сбегала к низкому берегу. Река вытекала из большого плоского озера и поблескивала тускло извиваясь по холмистой долине. На той стороне пестрела убогая деревня, прохладно темнел синеватый лес и еще что-то, далекое и уже неразличимое, проглядывало сквозь слоистую дымку.
Откуда-то послышались быстрые, легкие шаги. Суровцев обернулся с досадой, боясь увидеть одну из политических домохозяек – из-за дома вышла женщина. Опять та же, в клетчатом костюме. Вечернее, ненастояще жаркое солнце оторвало от земли ее фигуру. Досада прошла; осталась только горьковатая грусть от ее хрупкой, внезапной и явно не для него предназначенной красоты.
